Павел Наумович с женой Софией. 1954 год.
В своей книге «Ушедшие вдаль» я так описывал Куйлюк, где мне довелось родиться. «В 1937-м Куйлюк представлял собой небольшой кишлак под Ташкентом, немаловажной достопримечательностью которого был базар. Переселенцев велено было в город не пускать. Вот и оседали они на Куйлюке, как некогда евреи у оседлой черты. И постепенно местность эта стала ассоциироваться с корейцами.
За Куйлюком долгое время держалась худая слава, где могут избить, ограбить, зарезать. «Ты как куйлюкский хулиган», «хуже чем куйлюкский мошенник» — такие эпитеты были в ходу у корейцев. Куйлюкский базар и сегодня известен, как самый дешевый, а сам Куйлюк уже давно стал частью Ташкента: от центра города до него полчаса езды на автобусе. А ведь еще в начале века добраться из Ташкента до Куйлюка было целым путешествием, перебраться через речку Чирчик — событием.
Помню, в 60-х годах среди гастролирующих артистов цирка была такая реприза: встречаются два клоуна, один из них на ишаке. «Куда едешь?». «На Куйлюк!». И смех в зале гарантирован. Почему смеялись — непонятно. Но в самом слове «Куйлюк» заключено что-то веселое и задорное.
Армянское радио задает вопрос: «Можно ли на собачьей упряжке добраться из Москвы до Южного полюса?». «Можно, если удастся благополучно миновать Куйлюк». Тонкий намек на некое гастрономическое пристрастие корейцев.
Знаменитый Куйлюкский базар. Многих людей он, возможно, обманул, обокрал. Но и скольких вскормил, поднял на ноги. Мой университетский товарищ вырос на Куйлюке. Отца не помнит, мать всю жизнь торговала на базаре. Теперь Афанасий — кандидат наук, доцент вуза, а мальчишкой сияет, когда речь заходит о Куйлюке. И хотя живет на другом конце города, часто ездит сюда за покупками.
Здесь на базаре корейцы впервые столкнулись с евреями, цыганами, которых никогда не видели на Дальнем Востоке. Двоюродный дядя рассказывал, как впервые был обманут евреем:
— Все говорят — Куйлюк, Куйлюк. Дай, думаю, съезжу. Осенью, выручив деньги за «шалу», приехал наконец-то на знаменитый базар. Шум, гам, толчея. А я хотел купить «биндяке» (пиджак). Смотрю, сидят чернявые носатые мужчины и продают разное тряпье. Увидели меня и кричат — кореец, кореец, иди сюда, что тебе надо, все есть! Вот рубашка, вот пиджак, вот брюки. Но кого ни спросишь — какой размер? — никто не скажет — такой-то. Сразу — а какой тебе нужен? Не успеешь ответить, сразу — есть, конечно, есть! Тут же накинули на меня пиджак, обступили, все галдят — хорошо, как хорошо, прямо красавец. Чувствую, коротковата одежка, так они за полу дергают — где, где коротко? Словом, затуркали, затормошили, совсем очумел. Опомниться не успел, а «биндяке» уже у меня подмышкой, и толпа выносит меня с базара. Пришел домой — ахнул: здесь криво, там жмет. А куда пойдешь жаловаться — сам виноват. Красиво надували, спасибо за науку».
И здесь я должен сделать существенное уточнение. На Куйлюке дядя останавливался не где-нибудь, а именно в нашем доме, который был своего рода гостиницей для всех родственников, приезжавших на базар. А семья наша была в числе первых (если не самой первой), поселившаяся в этом знаменитом месте после переселения корейцев в 1937-м году. Случилось это благодаря моему старшему брату Павлу.
Считается, что в нашей семье было 12 детей, хотя я помню только семерых. Самый старший Павел был 1920-го рождения, я, последыш, родился спустя 26 лет. Так вот, в 1936 году Павел после окончания школы для поступления в вуз из сотен городов СССР выбрал почему-то именно Ташкент. И в 16-летнем возрасте он приезжает в этот среднеазиатский город, успешно сдает экзамены и становится первым корейцем-студентом этого педвуза. А через год всех корейцев переселяют из Дальнего Востока в Среднюю Азию. И тут происходит самое удивительное в хронике нашей семьи. Павел выезжает на станцию Арысь, где идет распределение эшелонов по республикам, находит нашу семью и привозит ее на Куйлюк, где родители покупают дом. Отец стал работать парикмахером, мать была отличной швеей, так что нужды не знали. В 1945 году Павла в составе группы советских корейцев отправляют в Северную Корею, только-только освобожденную Советской Армией от 36-летнего японского колониального ига. И отца «закрутило» — надо ехать на свою историческую родину. И через год с четырьмя несовершеннолетними детьми – старшему Илье было 16 лет, сестре Кате -6 лет, Игнату – 4 года и мне – всего три месяца – трогается обратно в сторону Приморья, чтобы, перейдя пограничную реку Туманг, и оказаться в провинции Хангек, откуда он был родом. Эту ситуацию я описал в книге «Там, где плачет жаворонок».
«Отцу тогда уже было за 50, матери – 46, на руках четверо детей, что двигало им — уму непостижимо. Ну, на что мог рассчитывать в разоренной стране пожилой человек, по тем меркам уже старик, без стоящей профессии, не говоря уже о материальном состоянии и образовании? Мать потом всю жизнь твердила, что этот шаг отца был самым неразумным. «А какие его поступки были просто неразумными?», — поинтересовался я как-то. В колхоз не хотел вступать. А когда все-таки заставили, пристроился на пасеку. Вроде в коллективе, но сам по себе. Опять же, обрадовался переселению, когда все печалились. В Узбекистане стал парикмахером – снова сам себе хозяин. Решил поехать в Корею, когда мало кто решался в его возрасте на такой шаг. И я понял, неразумность отца заключалась в желании жить своим умом, и не зависеть от желания большинства.
Что ж, это, наверное, не такая уж плохая черта. С годами я все лучше понимаю его, и все больше благодарю за тот «самый неразумный шаг», который дал мне возможность в детстве подышать воздухом отчизны. Хотя сам отец всего через два года после переезда в свою родную провинцию Северный Хамгек умер, и наша семья, естественно, оказалась в бедственном положении. Помощь пришла со стороны старшего брата, который забрал нас к себе. Так я, обреченный тем же «самым неразумным шагом» отца, стать гражданином КНДР, оказался в числе привилегированных советских корейцев в Корее».
Две семьи под заботой Павла Наумовича — (слева направо) мать, сестренка Катя, братишка Володя, жена София, сын Юрий, братишка Игнат
Таких, как мой отец, которому было уже за полста лет, и решившегося поехать на освобожденную родину предков, были единицы. Конечно, тут надо учесть, что патриотизм отца был сильно подогрет сыном, первым уехавшим в Корею. А чем руководствовался Павел, мы сегодня можем только догадываться. Брат родился и вырос при социалистическом строе, был пионером и комсомольцем, имел возможность, как и любой другой гражданин СССР, получить высшее образование. Правда, в силу обстоятельств его не брали на фронт во время войны, и ему пришлось довольствоваться участием в трудовом фронте. Но, когда объявили призыв добровольцев-переводчиков для контингента советских войск в Северной Корее, он шагнул в строй одним из первых. И уехал в Корею вместе с молодой женой. Можно смело утверждать, что именно советские корейцы-офицеры олицетворяли собой самый наглядным пример превосходства социалистического строя. Кем были родители этих посланцев СССР? Как правило, неграмотными нищими корейцами, двинувшими на российский Дальний Восток в поисках лучшей доли. И через каких-то полвека их дети вернулись, будучи в числе одной из самых образованных национальностей Советского Союза.
В 1948 году контингент советских войск покинул Северную Корею, на территории которой образовалась КНДР. Весь состав корейцев-переводчиков, за исключением может нескольких человек, остался на родине предков. Все быстро распределились по разным сферам, в силу образованности и профессиональных качеств сразу продвинулись и заняли высокие посты. Брат мой участвовал в создании первого военного училища и стал заместителем начальника этого учебного заведения по политчасти. Когда он приезжал за нами после смерти отца, то на нем уже были полковничьи погоны. А ему было всего 28 лет.
Военное училище было создано в деревне Мангендэ, где родился Ким Ир Сен. Она, как и почти все деревни Северной Кореи, находилась между живописными горами и лесами. И еще — на берегу реки Тэдонг, одной из двух крупнейших рек Кореи. Довоенное время (имеется ввиду корейская война 1950-1953гг.) я помню смутно, но после войны мы вернулись обратно в Мангендэ. И те пару лет, что довелось прожить в этой деревне, наверное, были самыми счастливыми в моем детстве. Война, три года не очень сытной эвакуационной жизни в китайском Харбине, быстро выветрились из памяти. Зато как было весело проводить время с местными ребятами – ловить рыбу и печь ее на костре, ходить в леса за «доради» (съедобный корень) и «далле» (дикий лук), собирать каштаны и рвать унаби (сорт джиды). Брат по-прежнему был замполитом училища, звание его повысилось до бригадного генерала. За ним был закреплен трофейный американский джип, на котором он приезжал в Пхеньян, чтобы забрать на выходные меня и брата Игната из школы-интерната. Эта школа была русскоязычной и специально создана для детей советских корейцев. Сестре Катя предпочитала оставаться в городе, где у нее с подругами были свои интересы.
А куда пропал брат Илья, спросите вы. Да никуда. Он перед самой войной окончил школу и был отправлен в Москву, где он, кстати, учился на одном курсе юрфака МГУ вместе с Михаилом Горбачевым.
У брата с женой к тому времени появились свои дети — сын Юра и дочь Юля. Так что жили мы большой единой семьей из восьми человек. Но это длилось недолго, в 1954 году, брата направили в Москву учиться в Академии имени Фрунзе. И он уехал вместе женой и детьми. Чрез год его вызвали в Корею и предложили оставить учебу перейти на гражданскую должность. Он отказался и вернулся в СССР. Насовсем. А мы – его мать, братишки и сестренка — остались на родине предков, поскольку отец в свое время успел принять гражданство КНДР. В 1955 году приехал брат Илья, стал работать в МИДе, ему дали комнату в городской квартире, куда переехала вся семья кроме сестры.
Все познается и оценивается в сравнении. Соседи по городскому дому жили в большей нужде, чем мы, судя по питанию и одежде, хотя родители их зарабатывали, может, не меньше, чем мой брат. Относительное благополучие создавала мать: она дважды после войны ездила в Узбекистан. Целью поездки, как я догадался потом, было не только навестить замужних дочерей и родственников, но и привезти кое-какие дефицитные товары. В Северной Корее тогда ценились часы, радиоприемники, все, что было связано с фотографией – сами фотоаппараты, пленки, проявители и тому подобное.
Но поскольку я чаще вращался в обществе детей советских корейцев, то здесь происходило другое сравнение, которое было явно не в пользу нашей семьи. Потому что отцы моих друзей в подавляющем большинстве занимали высокие посты и, естественно, жили они и питались несравненно лучше. Мне доводилось бывать в просторных домах одноклассников, чьи матери, как правило, интересовались, кто мои родители. И теряли интерес, узнав, что отца у меня нет. Я же друзей из этого круга никогда не приглашал к себе домой. Да и куда приглашать? В комнату, где мы ютились вчетвером – мать и три сына? В комнату, где не нашлось места даже сестре, уже взрослой девушке, которой, конечно же, был нужен свой угол.
В детстве такое обстоятельство ощущаешь особенно остро. И только с годами я понял, что оно есть не что иное, как дар судьбы. Если, конечно, верить корейской пословице, которая гласит, что «трудности, которых не испытал в детстве, не купишь потом ни за какое золото». Но до понимания этой мудрости было еще далеко.
Во второй половине 50-х годов в результате различных политических трений начался отлив советских корейцев. Кто-то был репрессирован, кто-то принял корейское гражданство, чтобы навсегда остаться в КНДР, но большая часть посланцев возвращалась в СССР. В 58-м брата Илью направили работать в корейское посольство в Москву: он забрал мать и двоих братишек- меня и Игната. А сестра Катя отказалась ехать с нами: она к тому времени училась в Пхеньянском архитектурном институте и собиралась замуж за сокурсника из числа местных корейцев. И осталась навсегда на родине предков.
В Москве мы прожили почти год, затем брата перевели в посольство КНДР в Болгарии. Он поехал туда с молодой женой, а нас отправил к старшему брату Павлу, который жил в Ташкенте, где обитало к тому времени уже немало тех, был в Северной Корее. По-разному складывалась жизнь у возвращенцев: после славной эпопеи и высоких должностей начинать заново, согласитесь, не всегда легко. Но все они с честью выдержали удары судьбы: я не слышал ни об одном, кто бы спился или просто опустил руки. Одни пошли учиться, другие нашли дело по душе. Брат мой стал слушателем республиканской партийной школы. Спустя лет двадцать, будучи уже журналистом , я как-то попал в это учебное заведение, и на доске выпускников-отличников с гордостью узрел фотографию брата. А в каких условиях ему довелось учиться я прекрасно знал – двухкомнатная квартира, где обитали восемь человек, и все на иждивении его более чем скромной стипендии.
Старший брат не был занудой, и никогда не бубнил нравоучений. Но два урока он мне преподал на всю жизнь. Однажды, когда я лазил в школьный сад, меня поймал сторож и потащил к родителям. По пути нам встретился брат, который, естественно, поинтересовался, в чем дело. Я уже было сник в ожидании справедливых упреков, как услышал:
— Отпусти его.
Сторож-татарин, здоровый как дореволюционный портовый грузчик, не сразу понял, чего от него хотят. Он дважды повторил:
— Он вориска. Его надо наказай.
— А ты сама мала-мала не был? — вспыхнул дядя. — У тебя бола («бола» по-узбекски «мальчик») нету? Он сада не лазай?
Вопросы сыпались с такой нарастающей яростью, что сторож, расправивший было плечи, стушевался. И счел благоразумным отпустить меня и ретироваться, хотя был на целую голову выше соперника и весил раза в полтора больше. После этого случая я всегда думал, что брат на корейской войне, скорее всего, не пасовал перед врагом и, хотя называл ее дурацкой, воинский долг свой выполнял с честью.
Павел Наумович с двоюродными братьями — Петром и Иннокентием.
А второй урок получил, когда я уже работал в республиканской прессе. До этого я не встречался с журналистами-корейцами, и потому был очень рад познакомиться с одним из них. Коллега был старше меня лет на десять, работал в различных областных газетах. Пригласил его в гости, ужинали вместе с братом. Слово за слово и выяснилось, что сокурсник этого журналиста — их общий знакомый. «Недавно защитил кандидатскую», — сообщил брат. «Этот дурак! — воскликнул мой коллега. — Да одна моя статья стоит всей его кандидатской!».
Брат ничего не сказал в ответ, но на другой день заметил мне – подумай, с какими людьми ты водишься, братишка? А я и сам понял, с какими. Мне было стыдно еще и потому, что я знал, как брат писал кандидатскую диссертацию. Как мне довелось раза три или четыре печатать ее на пишущей машинке, поскольку тема была целинной для ученых-историков, и брата заставляли все время переделывать. Название диссертации звучало так: «Борьба КП Узбекистана за материально-техническое становление корейских переселенческих колхозов 1937-1941 гг.». О самом переселении не говорилось ни слова, поскольку документы были засекречены. И вообще, даже не знаю, как удавалось брату добиться разрешения работать в архивах, где он пропадал месяцами, ездил в командировки в разные города, включая Приморье. А в целом, мне тогда эта тема казалась не только неинтересной, но и никому не нужной. И только через тридцать шесть лет, приступая к второму тому романа «Кимы» — «Переселение», я понял, какую сильнейшую фактологическую фору в лице этой кандидатской подарил мне брат. Не говоря уже о том, что на всю жизнь был благодарен ему, старшему брату, который заменил мне отца, вывел на самостоятельную дорогу, снабдив верными ориентирами в жизни.
Павел Наумович. 1940 год.
Он прожил всего 54 года. В 16 лет – первый студент-кореец Ташкентского пединститута, в 25 лет – добровольный посланец СССР в Северную Корею, в 34 года бригадный генерал КНДР, в 50 лет – кандидат исторических наук. У него была нелегкая жизнь старшего брата, отца семейства, где были разного рода неурядицы, которые отнюдь не продлевают жизнь. Может, последние три года после защиты кандидатской были относительно спокойными. А умер он внезапно, как солдат в атаке — взорвалось сердце на полдороге к работе. Корейское имя брата – Ёнг Тхек — я взял себе в качестве писательского псевдонима, а своего младшего сына назвал в его честь — Павлом.
Полковник запаса Советской Армии, кандидат исторических наук Павел Наумович Ким похоронен на знаменитом ташкентском кладбище имени Боткина, которое еще по старинке называют Коммунистическим. В радиусе десяти-пятнадцати метров от него покоятся представители его поколения, те, кто прошел войну, поднимал страну после лихих невзгод. И этой весной, 5 апреля, вместе с его дочерью Юлией был на кладбище, чтобы отдать поклон человеку, который всегда был и будет оставаться для меня старшим братом, хотя пережил я его уже на двадцать с лишним лет.
***
Мы в Telegram
Комментариев пока нет, но вы можете оставить первый комментарий.