За окном вагона покачивалась ночь, неприглядная, как вывешенная на веревку грязная рваная рубаха. Я лежал на верхней полке. Вата в матрасе сбилась в твердые комки. Это сколько же людей перебывало на этом матрасе и сколько еще перебудет, прежде чем выбросят его за ненадобностью? Лежишь точно на булыжной мостовой, никак не уснуть. В голову лезла всякая дребедень в виде обрывков давно позабытых воспоминаний. К примеру, вспомнилось мне, как несколько дней назад, прохаживаясь по городскому рынку, я встретил человека, сидящего на земле и поющего приблатненные песни. Мотив песенок был немудреный. Толстые прокуренные пальцы касались медных струн гитары и гортанный надсадный голос пел: «Пусть у него особняк и девчонка, а я счастлив, ночуя в саду под дождем.» И что этим хотел сказать уличный музыкант? О вечной борьбе добра со злом? Что иметь деньги хорошо, не иметь — плохо? Это и козе понятно. Зачем же об этом кричать на весь мир? Хорошо иметь особняк, кто спорит? Но спать под дождем — что хорошего? Хотел бы я взглянуть на проведшего ночь под дождем и как бы он при этом выглядел? Конечно, это песня, так сказать, образ, но все же…

Поезд наш скрипел, как старая, несмазанная бричка, а при подходе к станциям стонал и судорожно трясся. Дрожь возникала в головном вагоне, передавалась по цепочке на остальные вагоны, особенно доставалось последнему, где, собственно говоря, я и ехал. Здесь все ходило ходуном — пол, потолок, стены. Здесь больше всего было шуму, грязи и вони. Налет копоти и пыли лежал всюду: на стенах, окнах, лицах и одежде людей. Старая рухлядь, поезд, его давно бы надо отправить на переплавку, а он все еще на ходу, все еще живой, внутри его обшарпанного брюха передвигались люди, волоча за собой скарб, громко топали по проходу, выискивали места, бранились, запихивали чемоданы, тяжело сопели, хлопали крышками рундуков, шуршали газетами, доставали съестное, — копченое мясо, соленые огурцы, яйца, ржаной хлеб, заваривали чай, млели от еды, успокаивались, валились набок и потихоньку разговаривали о том, о сем: родственниках, соседях, повышениях цен, погоде, президенте, — правильно ли он ведет курс реформ, внутреннюю и внешнюю политику страны. Потом засыпали. А через час- другой поезд тормозил на следующей станции, и все повторялось заново. Одни люди выходили, другие входили. Так же топали по проходу, волоча чемоданы и сумки, впихивали их в рундуки, дышали часто и тяжело, сопели, кашляли, шуршали газетами. Далее »

Михаил Пак

Повесть

За углом, уж несколько дней кряду, стоял, почесывая голову, какой-то тип, – ему, видно, некуда спешить, праздношатающийся, да, правда, он никуда не спешил, потому что земля круглая, полагал он, и время, которое он терял здесь, подпирая кирпичную стену, со сторицей вернется на другой стороне земного шара, только бы не подвели ботинки на толстой подошве, купленные в соседнем магазине, путь предстоит нелегкий, все зависит от удачно выбранного дня, когда необходимо тронуться, а покуда человек наблюдал за медленным вползанием утра в это корыто, полное камней, называющемся городом, над которым один раз в десять лет появлялась радуга, а в остальное время висел туман, тяжелый и густой, как намокшая вата, в зимние месяцы затвердевал в воздухе, а когда особенно было холодно, туман трещал от мороза, издавал странный звук, напоминающий трель неизвестной птицы, трель, конечно, слишком громко сказано, скорей смесь стука, хлопанья крыльев, отдаленного клекота и мычанья, казалось бы, какое имело отношение все это к птице, но стоило прислушаться хорошенько, и убедиться, что подобные звуки могла издавать лишь птица, жители тут редко выбирались наружу из своих конур-квартир, больше валялись на кроватях с ажурными старомодными спинками, блестящими набалдашниками и выращивали рыбок в аквариумах, так бы себе спокойно и жили за выращиванием рыбок, да тут откуда-то взялся птичий посвист, не прекращающийся ни летом, ни зимой, так что горожанам ничего не оставалось, как сделать его своим гимном, а городским гербом стал белый круг, обрамленный радугой и лавровыми листьями, в таком случае неплохо бы добавить в гимн шелест воды из реки, самую малость, ведь в этом городе течет Река Забвения, течет восемь месяцев, остальные четыре застывает, скованная льдом, и тогда эти зимние месяцы  казались бесконечными, а снег на крышах домов будет лежать сто двадцать лет, но приходила весна, и Река продолжала свой ход, несла свои воды дальше, а куда – неизвестно, но человек-то, притулившийся боком к стене дома, уверен, что возвращающаяся в город Река уже была однажды, много веков назад, выпита стершимися с лица земли городами, и еще человек догадывался, что странная птичья трель по утрам принадлежала цветку рододендрона на чьем-то окне, раскрывающему с таким звуком упругие лепестки, конечно, город самый, что ни на есть, обыкновенный, по его улицам гуляли девушки с загорелыми длинными ногами и девицы вовсе без загара, их губы одинаково при разговоре разлетались трепетными лепестками рододендрона, нечего возражать, город как город, но человеком овладевало сомнение, жил ли он когда-то сам в этом городе, и чего ради стоял за углом, на это у него не было ответа, и я не понимал, потому что безликий человек у фонарного столба, я самый и был, стоящий в комнате, здесь, перед прямоугольным большим окном, задраенным металлической сеткой. Я ждал солнца. И думал о постороннем. Потому что, когда думаешь только о солнце, оно медленно приходит, слишком долго и медленно, а мне так нужно тепло. Вначале мои мысли были заняты странным человеком, что внизу на тротуаре, а теперь я начал думать о тех двоих – мужчине и женщине, ежевечерне входящих в мою комнату, никак не удавалось запомнить их лица. Мужчина был крупного телосложения, всегда становился посреди помещения, заложив руки за спину, расставив широко ноги, пока маленькая румяная женщина в сером халате справлялась со своим делом – опорожняла мутное содержимое шприца во вздутую вену моей руки. Потом они уходили, а моя, наполненная болью, рука, казалось, вытягивалась в непомерную длину, мужчина и женщина уходили, больно ступая по моей одеревеневшей руке, длинной и узкой, как коридор, а стук шагов о деревянный настил пола, содрогал стеклянную тонкую оболочку, за которой поднималось багровое мое сердце, жгучие струи зари толчками разгоняли по всему телу густую горячую волну. А спустя некоторое время в комнату залетала огромная белая птица и ночь напролет била меня острым и длинным, как пика, клювом. Я громко кричал. Это птицу сердила еще больше, она свирепела и еще неистовей колотила меня. Она заявлялась из вечера в вечер, уж не помнил я, когда все началось, постепенно я научился не издавать ни звука во время истязаний. Под утро птица убиралась восвояси, испуская неудовлетворенный сердитый клекот. Я вставал, превозмогая боль и головокружение, подбирал валявшиеся всюду перья ночной птицы, складывал их под матрас, затем ковылял к окну, чтобы подставить под лучи солнца израненное тело. Так стоял весь день. Далее »