Герман КИМ, профессор

В моих календарях есть записи слов-ключей времен научных командировок в зарубежные университеты. Парольное слово, бессмысленное для всех остальных, скрывает страницы почти десятка лет, прожитых в Америке, Корее, Японии и других странах. Почти четверть моей профессиональной биографии прошла вдали от дома, среди других языков, культур и людских привычек.  

Почему именно эти воспоминания могут оказаться интересными? Вряд ли потому, что за границей происходило больше событий, наоборот, многие дни были заполнены той же работой: лекциями, архивами, библиотеками, бесконечными рукописями. Но расстояние странным образом меняет видение. Оно заставляет внимательнее всматриваться в людей, замечать детали, на которые дома перестал обращать внимание, и вслушиваться в свой собственный голос, звучащий не на родном — русском языке. Наверное, эти метаморфозы обусловлены тем, что расстояния меняют не только пейзажи за окном, но и самого человека. Вдали от родных мест привычное становится неожиданно ценным, а чужое перестаёт быть чужим. И тогда начинаешь замечать то, чего никогда не увидел бы дома: как по-разному люди переживают одиночество и радость, как похожи их надежды и страхи. По этому поводу, Ремарк — кумир моей студенческой юности, высказал удивительно проницательную мысль, что лишь оказавшись далеко от дома, начинаешь яснее видеть не только мир, но и самого себя.

Записи из календарей в Японии

Мне c Зариной довелось пожить и поработать по семестру в Токио, Чибе, Саппоро и Киото, а еще полгода по разным другим городам: Осака, Кобе, Нара, Иокогаме. В календарных записях тех времен, кроме университетов, имен японских коллег, больше всего названий синтоистских, буддийских храмов и онсенов — горячих источников. О них мы вспоминаем с искренней ностальгией, ощущая при этом душевное и почти реальное физическое удовольствие, как послевкусие от терпкого вина

В пору моего студенчества Япония была инопланетной страной, недосягаемой для подобных мне простым смертным, и она манила к себе своей восточной экзотикой, суперсовременной бытовой электроникой, элитарными боевыми искусствами.  Любой грамотный советский человек знал и использовал полусотню и более японских слов, вошедших в русский язык: гейша, кимоно, самурай, карате, дзюдо, айкидо, саке, ниндзя, харакири, камикадзе, якудза, сэнсэй, дзэн,  суши, икебана, хайку, кабуки, караоке, цунами, сакура,  Фудзи-яма,  банзай, синто и т. д. Среди немногих, приземлявшихся в Нарите с серпасто-молоткастыми паспортами, были звезды советского спорта, балета или космонавты. Мизерное число посланцев Москвы — дипломаты и собкоры центральных газет и работали в Японии. Очерки Вадима Цветова в «Правде» и Константина Преображенского в «Известиях» пользовались неизменным успехом, а книги Цветова «Пятнадцатый камень Рёандзи» и Преображенского «Как стать японцем» стали бестселлерами.  Первую книгу я читал многократно, стараясь запомнить все до мелочей, а очерк каменном саде храма Рёандзи, с ходу врезалась в память.  Всякий раз, когда речь заходила о Японии, я грезил, что когда-нибудь смогу увидеть это загадочное чудо японских каменных садов.

Мне посчастливилось побывать в Рёандзи — одном из самых известных буддийских храмов, входящим во Всемирное наследие ЮНЕСКО. Он был построен в середине XV века и не дошёл в до нашего времени в первоначальном виде, так как был уничтожен пожарами. Рёандзи всемирно знаменит своим садом камней, поразившим меня своей миниатюрностью — площадью чуть больше теннисного корта, засыпанной белым гравием, расчесанных граблями на тонкие бороздки. На ней расположено пять групп из 15 чёрных природных камней. Вокруг каждой из них растет зелёный мох. С трёх сторон сад огорожен невысоким глинобитным забором, а с одной — смотровая терраса.

Сад Рёандзи

Цветов написал, что сад известен тем, что с какой бы точки не смотреть на него, один из камней оказывается вне поля его зрения. Все 15 камней можно увидеть только сверху над садом. Помнится меня это жутко заинтриговало с стереометрической точки зрения, ведь заканчивал я спец. математическую школу, и именно стереометрия была моим коньком. Я был поражен точности расчета, что откуда ни смотреть, всегда какой-то камень закрывал какой-то другой — тот самый невидимый 15-й. Позже узнал, о том, что кому-то может быть дарован «третье око», видящее невидимое, и о том, что все 15 камней откроются взору «достигшего просветления».

Все, кто оказывается у сада Рёандзи, начинают со счета камней. Затем они перестают считать и начинают смотреть. А спустя какое-то время неожиданно понимают, что смотрят уже не на камни, а внутрь самого себя: размышляют, вспоминают, сожалеют, грустят, радуются. Невидимость 15-ого камня – это и загадка, придуманная древними монахами и молчаливое напоминание о том, что жизнь никогда не открывает человеку всю свою картину. Японские мастера не прятали тот самый 15-й — невидимый камень. Они оставили человеку надежду. Пока существует нечто, чего нельзя увидеть, остается смысл смотреть. Пока остается вопрос, человек продолжает жить. И, возможно, мудрость приходит не тогда, когда наконец находишь пятнадцатый камень, а тогда, когда перестаешь сожалеть о том, что он навсегда останется невидимым.

Макет сада Рёандзи вид сверху

У всех нас есть такой невидимый пятнадцатый камень, который мы носим в себе.  Для одного это невысказанные слова. Для другого — любовь, которая пришла слишком поздно — словно осень на исходе года. Для третьего — дом, в который больше нельзя вернуться, потому что изменился не только мир, но и сам человек, который когда-то его покинул. Время отнимает так много, но оставляет еще больше несказанного. Мы живем в надежде, что однажды увидим все как единое, одно целое. Мы откладываем счастье на потом, объяснения на завтра, признания на удобный момент. Мы думаем, что в конце концов все кусочки встанут на свои места, противоречия исчезнут, и прошлое примирится с настоящим, и сердце наконец перестанет задавать вопросы. Но время живет по своим законам. Оно не складывает жизнь в целую картину. Оно только учит нас смиряться с тем, что один камень всегда невидим. Возможно, поэтому память с годами становится тяжелее надежды. Она хранит не только то, что было, но и то, чего больше не будет. Лица друзей, которых ты больше никогда не встретишь. Голоса, сломленные в тишине. Города, в которые можно вернуться поездом или самолетом и никогда не встретить человека, который ходил по этим улицам. Самые длинные расстояния измеряются не в километрах, а в прожитых годах.

С возрастом начинаешь понимать одну простую вещь. Самые важные события в жизни редко кажутся важными в момент их совершения. Настоящее кажется довольно обыденным. Только десятилетия спустя в памяти, как от замыкания оголенных проводов происходит вспышка, которая из тьмы вырывает случайную встречу, короткий разговор, запах дождя, свет в окне чужого дома … Возможно, в этом скрыта самая тихая истина сада Рёандзи. Пока остается хотя бы один невидимый камень, жизнь не превращается в подведенный итог. Она остается ожиданием, поиском, памятью. Мы продолжаем всматриваться в мир, словно странники на бесконечной дороге не потому, что верим увидеть все, а потому, что именно это неувиденное делает каждый новый день необходимым. Возможно, человек становится по-настоящему мудрым не тогда, когда находит ответы, а тогда, когда принимает существование последнего, невидимого камня с такой же благодарностью, с какой принимает собственную память, свое одиночество и уходящее время.

Источник: «Корё ильбо». 2026. 7 авг.

***

Мы в Telegram

Герман КИМ, профессор

После публикации нескольких рассказиков в «Корё ильбо» и перепостов на сайте «Корё сарам» их прочитали многие из моего круга, а еще больше незнакомцев. Своими комментариями поделились известные в корейской среде личности, в том числе Моисей Ирбемович Ким — ветеран Министерства культуры РФ, Perpetuum Mobile OOK (Общероссийского объединения корейцев); Светлана Хасанова — историк, исследовательница  истории корё сарам раннего советского периода; Ким Ин Сен —Председатель Ассоциации корейцев Кыргызстана; Михаил Пак — талантливый писатель и художник, Владимир Ли-Букинский — известный журналист, автор книг и другие. Короткую, но обстоятельную рецензию обнародовал профессор-литературовед Насирулла Мирсултанович Миркубанов. В итоге меня уже стали причислять к писательскому цеху, что вызвало у меня ироничную, но не без доли искренности радостную улыбку от того, что мои рассказики нашли своих читателей, хотя родились они в «перекурах» — коротких паузах, когда мозг, подуставший от научных головоломок, уступал место сердцу. Раскрывшаяся душа открывала шлюзы эмоциям и слова, искренние и понятные, лились таким стремительным потоком, что пальцы буквально летали по «клаве». Во время этих коротких «перекуров» разум умолкал и передавал микрофон чувствам, вере и душе не умеющим лгать. 

Далее »