Генриэтта Кан. Круговерть

Звонок. Лера открыла и закричала на вошедшего:

— Не мог пораньше? Давай быстрее, опоздаем!

— Да тут по прямой минут двадцать,- успокоил ее Олег.- Ты уже готова? Что нести? Как всегда, чемо­дан будто камнями набит. Присядем?

Присели. По лестнице он шел впереди. Чемодан пе­ретянул его на одну сторону. Худая шея прикрыта отрос­шими тонкими волосами, господи, постарел-то как веч­ный театральный мальчик, нос один и остался, велико­лепный нос, унаследованный от деда, профессора Когана-Ли, и глаза, тоже отмеченные родовым призна­ком, какой-то нечеловеческой выразительностью. Ак­терские глаза, но уже потухшие, прикрытые длинными птичьими веками.

Таков ныне драматический актер Олег Ли. Был ког­да-то лучшим молодым актером города, онемевшие де­вочки ждали его с букетами у служебного входа, писали записки, приглашали на диспуты.

Когда они поженились, он охотно сменил свою не театральную с двумя шипящими фамилию — Шапош­ников — на ее короткую. Вернее, узаконив свой теат­ральный псевдоним, для алма-атинской сцены он выбрал дедову фамилию Ли. Тогда Лерин курс пришел в моло­дежный театр с идеей выпустить юбилейный номер га­зеты, она удивилась, отметив своего однофамильца, но \с европейской внешностью, и осталась на спектакле. Сидя в зале среди юной публики, с восторгом прини­мающей его выходы, глядя на тонкого бледного юношу, слушая его нездешний выговор, она влюбилась… Это и послужило причиной всей ее дальнейшей жизни с лихо­радочной, тягостной круговертью лиц, событий, лет и всем остальным, что бывает на-свете, чем наказывает, (а может быть, награждает судьба выбранного в толпе и отмеченного ее указующим перстом человека.- Это судьба, Ли-Ли, что вы встретились,- говорили, друзья. Так с легкой руки их и звали повтором одного короткого звука.

Да и жизнь прошедшая, когда оглядываешься на полном ходу, звучит всего лишь коротким звуком из прошлого, а ведь была долгая протяженность дней и но­чей, дружб и ссор, слез и смеха. Где .все это? В какую малую тяжкую массу спрессовалось то, что было с тобой все эти годы?..

Во всем случившемся с нею словно присутствовало чье-то сверхжелание, хотя не верила она ни цыганкам, ни корейским гадалкам, к которым ездила ее сестра, но, оказывается, счастливый случай, по диалектическому учению, бывает закономерностью. И вот эта закономер­ность случая — разве не судьба? Может, в стремле­нии не пропустить случая и проснулась нынче ее душа, до того дремавшая в однообразном полусне, и да! — повторилось: сидя в другом зале, слушая другого чело­века — не актера, слава богу,- она влюбилась снова. У киоска Олег замешкался и сказал: — Купи Светке этот журнал. Там статья о Тал­линнском театре и обо мне немного. Пусть прочитает, не такой пропащий у нее папка. Я бы сам купил, да денег нету. Извини…

И посмотрел на нее глазами, какие, наверное, бывают только у собак от собственной их немоты. Она попросила киоскершу отколоть журнал от бечевки — оказался последним — и положила в пакет.

В такси Лера успокоилась: к рейсу успеет. И Олег почувствовал, что он ни в чем не виноват перед нею, все-таки осталась в нем многолетняя привычка вины. Он взбодрился, откинулся вольно на сиденье и слегка на­смешливо сказал:

— А помнишь, как ты чуть не спалила чужую квар­тиру?

Лера засмеялась. Ее лицо отразилось в прыгающем зеркальце, таксист глянул — и ослеп: улыбка как вспыш­ка. Она знала цену своей улыбке, глянула победно, как рублем подарила. Правда, еще ни один таксист не отка­зывался от рубля фактического. Мимолетно подумала: ишь, как дешево оценивается женская улыбка! Легко сказала:

— Так не спалила же!

— Представляешь, приезжает Инка с юга, а у нее в квартире чисто, прибрано. Она прямо обалдела и говорит, нельзя ли еще раз попросить твою жену пожить у меня, вдруг она ремонт сделает?

Счастливая усмешка прыгала по ее губам. Прошлым летом она неожиданно позвонила Олегу из Ленинграда и повелительно потребовала встретить. Не думала, где остановится, вообще ни о чем не заботился ее привык­ший к заботам ум. Ну и что? Все устроилось как нельзя лучше.

Было чудесное свежее утро. Олег встретил. Они ели мороженое, сидя на чугунной оградке у вокзала, и он ска­зал, что у него есть ключ от свободной квартиры знако­мой актрисы.

Квартира была однокомнатная, забитая книгами, пыльная, неухоженная, с поломанным холодильником и треснувшей телефонной трубкой — одним словом, безалаберное актерское жилье.

Посидели в кухне, выпили вина, поболтали. Впервые за три года после их разрыва она могла свободно и легко говорить с ним, даже насмешничать, хохотать. Никакой не то что боли, даже намека на обиду не осталось в.ней. И Олег смотрел непонимающе: неужели эта женщина — его бывшая жена?

«Где моя жена, красавица кореянка?» — обычно вопрошал он, заглядывая к ней на работу. Никакая она не была красавица, всегда считала себя толстой, вечно худела, но щеки оставались круглыми и тугими, как ябло­ки. И он озабоченно спрашивал по телефону откуда-нибудь с гастролей: «Ты не похудела? У тебя такие же толстые щеки?» — чем безмерно огорчал ее.

А в последний его приезд за разводом она закрылась в ванной, в беспамятстве натягирала на шею чулок и за­вязывала его на трубе, когда он вырвал дверь с крюч­ком.

Неужели она еще весной отказывалась говорить с ним, бросала трубку, не писала о дочке, хотя он умолял при­слать хотя бы фотокарточку?

— Ты что, влюбилась? — только успел он спросить, как она выпалила ему в лицо, да, да, влюбилась отчаян­но, безумно, приехала к нему, а Олег должен помочь ей, -потому что у нее в Москве нет никого! Подумать только, это говорила она, моралистка, прежде убежденная толь­ко в возможности семейной любви.

Зарумянившись от выпитого вина, от ее улыбки, от ослепления ее новым обликом, Олег попытался обнять

Леру, но она резко отпрянула и отстранила его ищущ _ие руки.

-Ты что? — выдохнула с возмущением.- Я же другого люблю.- И добавила правдиво: — Я тебя лю­била. Раньше…

— А теперь нет?..- тихо спросил Олег, не веря ее словам. Он так привык, что она всегда любила его, даже полагал, что ее любовь, мучительная, но такая надежная и сильная, будет вечной, что она будет ждать его, хотя в глубине души он знал, что никогда не вернется.

— Не люблю…- она покачала головой, и в ее глазах было удивление, что нет, совсем не любит.

Олег сразу померк и опьянел.

— Иди, иди домой,- заботливо сказала Лера. — Тебя жена дома ждет. Она знает, что ты встречаешь меня?
Он кивнул.

— Зачем же мучить ее? Иди.

-Ты не займешь мне денег? — нерешительно по­просил он.

-Что, не допил? Ну еще успеешь купить. Спасибо, ты такой добрый,- сказала она в прихожей.- Только без звонка не приходи, понял?

-Хорошо,- кивнул Олег. Опять она распоряжа­лась им, и опять он безвольно подчинился ей, а куда же денешься от нее? Правда, несет ее безумное течение, но он знал, что она никогда не пропадет, в ней сильнее всего человеческая надежность, и он когда-то беспечально вру­чил свою жизнь ее воле.

— Возьму запасной ключ на всякий случай,- ска­зал он.- Завтра позвоню. Хочу показать тебе город.

— Ладно,- согласилась она.- Если будет время.

Времени у нее не было, и город он ей не показывал. Все дни она была занята, Колесова ждала, а когда он приходил, они уж никуда не выходили. Только съездили за грибами. Друзья Колесова круглыми глазами смотре­ли на Леру, потрясенно привыкая к мысли, к той дан­ности, что простецкий их товарищ без всякого труда за­получил эту женщину, но скорее всего ненадолго, успо­каивали себя, потому что знали его неумение ухаживать. Себе они отводили роль приличных женолюбов, каждый имел любовницу, но когда этот непоседливый службисту спел охмурить смеющееся существо, которое тихо льнёт к нему и неотрывно смотрит обожающими глазамц? Они с трудом смирились с такой напастью. Даже Бо­рис, по виду дикий ковбой со сломанным в боксе носом, i лишьгалантно придвигал ей огурчики, разматывал фоль­гу на шоколадке. А Колесов-то, Колесов! Совершенно не ухаживал за своей дамой!

Его она ждала у четырех берез-сестриц, а он не мог оторваться от грибной полянки; когда собрал все грибы, ее уже сморило под солнцем, она задремала в полусонной одури. Он встряхнул ее, она зажмурилась, ленивообняла его и пожаловалась:

— Ой, солнышко на нас смотрит!

Он оглянулся. Действительно, солнце бессовестно освещало всю эту любовную картину, и березы, винясь, что не сумели спрятать их от нескромных взоров, опустили ветки. Колесов даже тихо чертыхнулся, но, посмотрев на себя со стороны, неожиданно расхохотался, нетерпение схлынуло, он хлопнул себя по ноге и отпустил такую озорную шутку, что. следом за ним расхохоталась и Лера, звонко и безудержно. Он залюбовался ее брызнувшей во все стороны щедростью: словно золотом облитая кожа, белые зубы, влажный рот. Они долго смеялись и обесси­лели от хохота.

В машине он взял ее руку и сказал загадочную для своих друзей фразу:

— Ты так меня рассмешила, умирать буду — вспом­ню…

Что-то едва уловимое татарское проглядывало в его I лице, то ли в глазах, то ли в скулах. Она спросила, и Колесов охотно ответил:

— У моей дочки глаза такие же раскосые, как у тебя. Откуда? А говорят, татарин дошел и до наших мест.
И тогда вся деревня залегла за телегами, телеги вокруг поставили, а сами в обозе спрятались. Сидят там и обо­роняются, чем бог послал. Татары поскакали вокруг без толку, плюнули на них — нищие, что с них возьмешь,-
и ушли. После того боя всех детей, что народились, назва­ли Колесовыми. У телег были такие большие колеса.-
Он засмеялся.- А самое интересное, что глаза у тех детей получились раскосые. Поняла?

-Придумал, да? — не поверила она.

-Не-а,- серьезно ответил Колесов.- Люди вологодские так рассказывают…

В куче книг Лера нашла Библию, открыла и прчитала на бумажке, вложенной между страницами: «Мама умерла 25 сентября 1908 года. Боря уехал. Мы остались одни с Оленькой».

Чья-то жизнь и смерть крылом коснулись ее безоблачного бытия, она почему-то мельком подумала: «Бедны» Боря…» И стала листать Библию. Непонятные слова изречения, имена, всплывающие в памяти по запомнившимся картинам старых мастеров, и эти библейские герои мучились в поисках смысла жизни, любви и верности здесь была история предательства, гибели, пожаров’ И вдруг она наткнулась на слова, которые обожгли ее показалось, что это она сама так думает, так чувствует: «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень на руку твою, ибо крепка, как смерть, любовь моя; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее — стрелы огнен­ные; она — пламень весьма сильный…»

И это все было в Библии, книге, которая якобы про­поведует аскетизм, умерщвление страстей человеческих! «Песнь песней» царя Соломона — великолепный чувст­венный гимн любви, как будто аромат полночных садов ворвался в маленькую московскую квартирку, шепот влюбленных, их стоны, очи, сияющие во тьме… Жадны­ми глазами, слухом, кожей впитывала она певучие стро­ки, что за мощное полнозвучие, что за яростное бесстыд­ство — и какая упоительная красота слога…

В дверь позвонили, потом в нетерпении постучали, поскреблись, она нескоро двинулась в прихожую, откры­ла. Вбежал Колесов со свертком, швырнул его на стул, схватил ее за плечи и жалобно провозгласил:

— Сейчас умру, так соскучился по тебе!..

Затем она кормила его супом без хлеба, он жадно по­глощал янтарный бульон. Сама не ела, ей достаточно было сидеть и смотреть на него. Неожиданно произ­несла:

Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви…

Да? — недоверчиво сказал он.

Уста твои как отличное вино. Оно течет к другу моему, услаждает уста утомленные. Я принадлежу ДРУГУ моему, и ко мне обращено желание его…

Он положил ложку и, стараясь не стучать, ополоснул тарелку. Вздохнул:

— Ну что ты еще выдумала, лапка моя?

Это из Библии,- пояснила она.- О любви царя Соломона к царице Савской. Я тут Библию нашла. Хо­чешь посмотреть?

Потом,- сказал он.- Пойдем покурим, я тебе расскажу о фотонаборе. Со следующего месяца мы пере­ходим на фотонабор, тебе это полезно знать.

Не полезно, не полезно,- смеялась она, отби­ваясь, когда он легонько утаскивал ее в комнату. «Какой там Соломон! — подумал он, вдыхая теплый запах ее кожи.- Чем мы хуже царей?»

Вот теперь можешь подкрепить меня вином,- предложил он, когда сумерки заглянули в окно.

— Тю! Откуда у нас вино?

— Ах, у тебя нету вина? А, кстати, зачем нам вино?..

Она менялась, с ней это происходило каждый день, вдруг она могла позволить себе то, что раньше бы осуди­ла. Десять лет жизни с Олегом утвердили ее в глухом деспотизме над ним, и все мужчины без исключения ка­зались ей неразумными детьми. Неслучайное же появ­ление на ее пути Колесова повернуло к иному понима­нию, впервые захотелось укрыться за мужским плечом, и его с удовольствием подставил Колесов. Стало легче общаться с мужчинами, она обнаружила, что не боится их, как раньше, а готова выслушать, понять, простить, потому что это существа из другого мира, так мало познанного ею. Этот мир был интересен, она испытывала к нему живое любопытство.

Новое это состояние беспокоило и порой даже пугало ее. Исчезла привычная ясность.

— Что со мной происходит? — спрашивала она Ко­лесова, наблюдавшего за нею с участием и вниманием селекционера.- Почему я такая?

— Ты просто еще растешь, меняешься,- ласково отвечал он.- Недавно один писатель-натуралист рас­сказал мне такую штуку. В море живет маленькая рыб­ка, так она всю свою жизнь растет и поэтому не стареет. Это, между прочим, закон природы. Пока организм рас­тет, он не стареет. А ты просто счастливый организм. Тебе можно позавидовать.

— Не надо завидовать,- сказала она.- Знаешь, как мне было больно, сколько я пережила.

— Расти всегда тяжело, лапка моя. Иногда кажется, что умираешь. А потом ничего, оказывается, ты живой.- И он улыбнулся.

В один из дней Олег явился без звонка, открыл свои ключом дверь и услышал испуганный возглас:

— Сюда нельзя! Уходи!

Он выскочил на лестничную площадку, понял, что она была не одна. Он и раньше не ревновал ее, а теперь, тем более, глупо ревновать к другой жизни. Пусть будет счастлива…

И когда он внутренне позволил ей любить кого-то кроме себя, наконец-то ушло постоянно мучившее чув­ство вины перед нею. И он даже ощутил странную благо­дарность за облегчение, и опять это облегчение было даровано ему ей.

Она позвонила ему утром, Олег уже собрался ехать провожать ее, как договорились,- и вдруг звонок. Выш­ла на площадку, нечаянно захлопнулась дверь, не может войти, а на плите кипит чайник. Он уронил чашку с чаем и закричал, что едет, едет! — но будет через пол­часа, потому что другой край города и на такси медлен­нее, чем на метро.

Лера позвонила Колесову, пожаловалась на свою рассеянность и попрощалась с ним. Его улыбчивое «До встречи!» и тихая просьба «Пожалуйста, не забывай меня» звучали в ушах, когда она стояла у запертой две­ри, а потом вышла во двор. Было пусто, она села на каче­ли и стала качаться. Вдруг до нее донесся чей-то высо­кий вскрик, это вбежал во двор запыхавшийся Олег, бе­зумным взглядом окинул ее:

— Ты с ума сошла?! Там пожар, а ты? — и понесся вверх по лестнице. Лера последовала за ним, и, когда во­шла в квартиру, Олег уже швырял в раковину почернев­ший чайник, какие-то железки. Открыл окно. В кухне пахло горелым металлом.

— Ну как? Нет пожара? — виновато спросила она. Он бешено завращал глазами.

— Ты что? Ты должна была стоять на площадке и нюхать, нет ли пожара, а ты качаешься на качелях!

От возмущения он поперхнулся и упал на стул. Слабым голосом она возразила:

— Я нюхала-нюхала, устала и пошла во двор, а скамеек нету, одни качели.

— Чужая квартира! Тебе доверили, пустили! Хули­ганка!

Лера шмыгнула носом, он посмотрел на ее лицо — лицо напроказившего ребенка — и неожиданно прыс­нул. Они хохотали, показывая пальцем друг на друга, все не могли успокоиться.

Так, в смешливом настроении, поехали на аэровок­зал, а там Лера познакомила его со своей московской подругой. Подруга во все глаза смотрела на бывшего Леркина мужа и не понимала, что нашла она, сильная и умная, в этом старообразном мальчике с морщинистой шеей. Неужели он играл на сцене, ходил этой шаркаю­щей походкой, плохо одетый, какой-то взъерошенный, как воробей? Откуда ей было знать, как умел он мгно­венно преображаться, этот заморыш, потому что в нем до поры до времени дремала стальная звонкая пружин­ка, она распрямлялась и приводила в движение его ак­терскую механику, и тогда уже трудно было оторвать от него глаз. Он всегда играл на грани срыва. Голоса, серд­ца, жизни. А вне сцены он был вял, молчалив, в интриги и актерские хитросплетения не вникал, суетность его была как островок посреди бурлящего театрального моря. Завидовать ему было как-то неудобно. Легче было завидовать, например, Веньке Шалаеву, бабнику, гур­ману, анекдотчику, неподражаемо изображавшему одесситов и жителей Кавказа. У Веньки родители — народные артисты в Самарканде, у него импортные шмотки, у него постоянная халтура на радио и теле­видении. По завидовать Олегу Ли?! Женщины приноси­ли на репетиции бутерброды и чай, подкармливали его.

Он рассказывал Лере — и рассказ этот она слушала со стесненным сердцем,- как больная мать, работая кондуктором, бралась разносить по праздничным дням телеграммы. Телеграммы делили поровну. Он звонил где-нибудь на Литейном, перед ним открывались тяже­лые двери, из темных глубин коммуналки пахло пиро­гами, выходили непривычно ласковые жильцы, угощали его пирожком, а догадливые доставали из кошельков мо­рочь. Зажав в руке монеты, счастливо думал, как они встретятся с матерью, подсчитают выручку и зайдут в кондитерскую. Он выберет себе сладкий пышный калач, а мать возьмет пачку любимого своего печенья. Больше монет набирал он, мать отпугивала людей своим некрасивым горбоносым лицом, а он был худенький светлый росток, его жалели.

Каждое слово, произнесенное им на сцене был слышно в последних рядах зала, природная дикция, ка­кой в институте не выучат. На него из-за кулис глядели актеры, затем удивленно говорили:

— А здорово ты сегодня играл!

Обычно скупые на похвалы друг другу, ему компли­ментов не жалели. Поначалу в театре даже считалось дурным тоном не похвалить Ли, он был как чудесный ре­бенок, от которого все чего-то ждали. Он не участвовал в конкурсе актерских амбиций, похвалы слушал рас­сеянно, как бы нехотя. Неожиданная его женитьба по­трясла театр, и Сеня Коновалов нервно говорил:

— Это ненадолго, вот увидите! Они скоро разойдут­ся, он ее бросит!

Однако молчаливая студенточка с лаковой челкой над раскосыми глазами основательно захватила Олега, приодела, впервые он стал выглядеть чуть ли не фран­том, в его движениях появилась уверенность, порой смешная солидность.

Ее мать и вся ее родня доверчиво приняли первого в семье русского зятя, к тому же актера. Они смутно по­дозревали о тяжести зарабатываемого им хлеба; малая же зарплата удивляла их. Зять был спокойный, интел­лигентный и особенно потряс тетушек тем, что целовал им ручки, темные крестьянские руки, потрескавшиеся от земли, стирки и готовки.

Актеры привязались к жене своего товарища, ценили ее мнение. Самоуверенная братия, перед которой она вначале робела, эти матюшники, любимчики публики, неудачники, выпивохи, позеры — актер актерычи — ока­зались ранимыми и доверчивыми, как малые дети. Как дети, не могли расстаться со своими игрушками. Изба­лованные вниманием и в то же время обделенные учас­тием и любовью. Каждый маленький букет, подаренный другому, замечался всеми, каждая похвальная или резкая строчка рецензии переживалась до приступа. Этакое особое племя, выделенное в результате многовековой лицедейской селекции. Мотыльки, летящие на огонь, на безжалостный свет рампы.

И на этом, почти рентгеновском свету имеющий ду­шу тратит ее, а не имеющий вынужден маскироваться отточенной актерской техникой, а когда и ее нет, рвал, попросту говоря, страсть в клочки. Как говорил Олег, играть жар, оставаясь холодным, как собачий нос. Акте­ры умели ценить честное партнерство Олега: как мяч в игре он ловил и отрабатывал реплики, сам играл и дру­гих поддерживал. А каково произносить страстный лю­бовный монолог, обращая его к Оле Луневой, которую только и остается тихо ненавидеть из-за стервозности и дурного пережима?..

В сущности, драматический актер Олег Ли был вла­стителем сцены и ее жертвой. Работа в театре, казалось, медленно убивала его. И деревенская девочка из патри­архальной корейской семьи с налаженным суровым бы­том начинала понимать, как безжалостно актерское ре­месло и показушна его легкость. Понимая это, она тону­ла в глубокой привязанности к мужу и уже была обрече­на на долгую мучительную любовь.

Со спектаклей и репетиций Олег выходил желтый и высохший, мгновенно постаревший. И еще этот постоян­ный ночной режим работы. Только поздно ночью он до­бирался до дому, когда дочь спала. И если Венька Ша­лаев пил минералку, чтобы не ложиться с тяжелым же­лудком, то Олег потихоньку от жены потягивал сухое вино, благо в Алма-Ате тогда была заваль болгарского вина.

Только расставшись с Олегом, Лера поняла, что пос­ле трудных спектаклей ему необходимо было выпить — не было другого средства успокоить возбужденные вздернутые нервы, не снотворным же. Поняла запоз­дало, а тогда страшно психовала, пыталась держать его в тотальном режиме трезвости, но он приноровился пря­таться от нее, а в редкие свободные дни напивался до бесчувствия. И это была плата за его работу, за самое тяжкое на свете ремесло.

Как-то Лерина сноха спросила осторожно:

— Как ты разрешаешь ему обниматься и целоваться с артистками. Не боишься?

Чего бояться? Измен, увлечений? Никогда даже в голову не приходило такое. Настолько она знала все его сомнения, желания, что могла заранее угадать его по­ступки. Да и ему, не познавшему настоящей материнской заботы, так было хорошо и спокойно, все в их жизни решала жена, вечно что-то выкраивала из его малой зар­платы, и только когда она устроилась на радио, семей­ный бюджет более или менее наладился.

Его увлечениями были сцена да книги, а единственной желанной женщиной — Лера. У них не было отдель­ных друзей и подруг, только общие. Она была ему женой, подружкой, мамой, а он для нее и мужчиной, и подругой и ребенком, требующим больше усилий, чем маленькая Светка.

Никогда им не было скучно друг с другом, и в гости они выбирались не так часто из-за его занятости. Такая взаимопоглощенность и понимание были редкими даже в кругу их друзей, их считали парой вечной, феноме­нальной. «Ли-Ли опять вместе, неразлучники»,- гово­рили в театре. Они стояли в коридорах, на площадках, схватившись друг за друга, будто не виделись ут­ром, и говорили, говорили. Ссорились тяжко, со сле­зами, криками до утра, с тягостным молчанием по пе­делям, зато примирения были необыкновенно слад­кими.

И надо было прожить эту трудную жизнь и любовь, чтобы понять: нельзя так вести себя с любимым, нельзя изолироваться с ним от всех, нельзя доверять ему все, не оставляя тайны даже на донышке души. Расстав­шись, они оба поняли эту истину, но отчего им в жизни больше не пришлось так любить всепоглощающе? И от­чего было так больно расставаться, рвать как по живому, с кровью, и боль эта жила в них еще годы, приходила во сне, теснила сердце и уходила только с дневным све­том?..

Была ли она счастлива в те годы? Что ответить себе самой на этот вопрос? Знала, что ни секунды не жила в скуке, знала, что, доведись снова, вела бы себя так же. А счастье?.. Нет, такого безудержного летящего чувст­ва, как с Колесовым, она не испытала, не знала этой бо­жественной беспечности, не чувствовала защиты от уда­ров жизни. И не было ничего странного в том, что именно Колесов подарил ей ощущение надежности и покоя, он был скроен из того же человеческого материала, что и она, но был при этом мужчиной, и она, признав этот зри­мый факт, с первых минут покорилась ему.

Давно уж Олег не целовал рук женщинам, увяла га­лантная обходительность, но от давней жизни в боль­шом корейском доме, где по праздникам еда готовилась тазами и женщины ловко стучали ножами, осталась в нем чисто гастрономическая подспудная тоска. Иногда он просил:

— Привези что-нибудь корейское, остренькое, Ва­лера!

— Надоели сосиски с макаронами? — смеялась она и ни разу не выполнила его просьбу, просто забывала, не помнила. И он принял ее равнодушие к нему, что ж, те­перь она не обязана заботиться о нем. В его жизни никто не заботился о нем так постоянно, а порой утомитель­но, как бывшая жена. Мать, сколько он помнил, все вре­мя была больна, рассеянна, получила инвалидность, из-за чего он пошел работать в четырнадцать лет. Он любил ее жалкой, унизительной любовью, стыдясь ее и страдая от этого, от нее и вечной нищеты сбежал в Алма-Ату, ког­да позвал знакомый режиссер, не доучился в институте, считая, что дело не в дипломе. И постоянно жил в угне­тающем страхе, что с матерью случится беда, и это ожи­дание завершилось ее страшной смертью.

Тогда они приехали с Лерой в Ленинград, и он, сыгравший с триумфом свою первую большую роль, правда в провинции, желая доказать этому театральному городу, который помнил его в эпизодах на проходных ро­лях мальчиков, свою состоявшуюся профессиональную уверенность. Подвернулась Олегу удача — небольшая, но интересная роль в телефильме, и они отправились с киногруппой на все лето в Литву. В небольшом городке Варене на Леру смотрели как на чудо, ходили вокруг нее как в зоопарке, и она относилась к этому людскому любо­пытству со стоическим терпением.

В те дни мать получила свой крошечный пенсион, и к ней, вынюхав это, пришла бойкая тетка Нина, выклян­чила на бутылочку, мать выпила всего-то капельку, при­няла свое снотворное и уснула, уронив на диван горящую сигарету. Она умерла в больнице, не приходя в сознание. Скупые ленинградские родичи ругали и кляли Олега, которого не сыскать было в дремучих литовских лесах, похоронили сами, и затем по приезде Олег отказался видеться и говорить с ними.

Впервые тогда на Леру повеяло жутким дыханием чуждого ей бытия: Олег запил с друзьями по-черному, он не побывал на кладбище на бесприютной могиле ма­тери, и Лера боялась заговаривать с ним об этом. Черные осклизлые от сырости «достоевские» дома в двух шагах от Невского, хмурые люди, закрывающие перед ними дверь. Олег потерял ленинградскую квартиру — выпи­сался по глупости, уезжая в Алма-Ату, и ему, корен­ному ленинградцу, в домоуправлении ткнули на штамп загса, для двоих не хватало метража. Это было еще до смерти матери. Юрист посоветовал развестись фиктив­но, чтобы возобновить прописку, Олег высоко поднял брови и отказался.

В конце концов Лера и смогла бы уговорить его, но они отложили решение этого вопроса и уехали в литов­ские леса, а в ленинградской квартире случился пожар, истлел старый диван и на нем заживо сгорела несчаст­ная маленькая женщина, некрасивая дочь профессора математики Иосифа Когана-Ли и актрисы Александ­рийского театра Клавдии Васильевны. Было-было в да­леком Петербурге — гимназисты везли на себе карету с неподражаемой Клавдией, было-было академическое житье в громадной квартире, которая затем преврати­лась в нищую коммуналку, и одну из ее комнаток остави­ли за прежней жиличкой — болезненной профессорской дочерью с сыночком…

И дед, и бабушка-актриса, и отец-актер Шапошников Иван, голь перекатная и пьянь, как выражалась бабуш­ка, и вся близкая родня — все умерли в блокадные зимы, вымер талантливый, крепкий род, гордившийся тем, что вел свое начало от добропорядочных немцев Менгденов, пришедших в Россию при Петре Великом.

— Мне никогда не везло в этом городе,- горько ска­зал Олег. Как будто ему могло повезти в других геогра­фических пространствах страны. Такова была его на­тура — не выносил он благополучия. Как только ус­танавливалось относительное благополучие, он свои­ми руками рушил его. Лера отчаялась добиться на­дежности их существования и однажды злобно крик­нула:

— Ты просто вечный неудачник! Желаешь страдать, так и страдай один! При чем тут мы со Светкой?

Он возмутился: что за чушь? Разве он не хотел спо­койной жизни, играть в театре, возвращаться домой, в их маленькую комнатку, копаться в своих книгах и исто­рической картотеке, которую он возил за собой всюду? Разве он виноват, что театр переживает кризис, что ему нечего тут играть и здесь никогда не будут ставить «Ца­ря Федора» — роль желанная до дрожи, а что такое ак­терская жизнь? Короткое действие, слава только при жизни, после смерти — забвение, не то что у писателей и художников.

Зараза бродяжничества возникла в нем и будоражи­ла. Он отпустил в санаторий Леру, остался дома с дочкой и уволился, благо была причина — раздоры с дирекцией. Написал пространное заявление об уходе фразами, разве что уместными при вызове на дуэль, и это значило, что непредсказуемый драматический актер Олег Ли отказы­вается от двухкомнатной квартиры, которую им опреде­лили, и плюет на театр и весь его коллектив.

Не знал даже, куда податься, в какие края. Путь ле­жал один — в Москву, на существовавшую еще актерскую биржу.

Неизвестность впереди, свобода от надоевшего теат­ра, от мелкой суетности знакомых до отупения актеров, от их сытых лиц, от надутого индюка-директора, от все­го, даже от семьи, от давящего Лериного самовластья — вот что он испытал, когда ему молча подписали заявле­ние. Страшно уезжать из Алма-Аты, из теплого, доброго города, где прожито семь лет, но его пьянило чувство собственной смелости, и он так верил, что найдет свой театр, свою сцену и Валерка со Светкой еще увидят его в лучшей роли, будут гордиться им, своим папкой… Сколько ему тогда было? Тридцать шесть… Все еще впереди…

Позже поумневшая Лера сказала ему, что это так и положено по восточному календарю, когда через каждые двенадцать лет человека обуревает жажда перемен, он вдруг спохватывается и понимает — жизнь коротка, жизнь уходит и надо что-то сделать, перевернуть — возможно, потерять все, чтобы найти новое.

У нее в этом возрасте произошла встреча с Колесо­вым.

В аэровокзале, сдав багаж, они продолжали недо­сказанный разговор.

— Наверное, ты сам виноват во всем,- сказала Ле­ра.- Я же чувствую, ты что-то недоговариваешь. Ну скажи, скажи, чего уж теперь скрывать! Ты выпил лишнего, да? А потом испугался играть, потому что не смог бы, да? Я же тебя знаю…

Он стал бурно отрицать, был абсолютно трезв, про­сто заболел, от перенапряжения сели связки, он тут же взял справку и сообщил в театр. А директор и главреж не поверили, в конце концов это их дело. Разве непонятно, что двигало ими? Зависть черная. Спектакль ведь поста­вил приезжий режиссер, а не главный.

Он замолчал. Вспоминать об этой роли стало для него потребностью, причем болезненной, особенно перед Лерой, пусть она поймет, что он еще может играть, он ак­тер, он был всемогущ в этой роли, это правда. Но не было смысла притворяться перед нею, она смотрела на него и как рентгеном просвечивала.

— Ты понимаешь, что это был твой звездный час? — спросила она.- Последний шанс. Ну сколько тебе лет? Сорок два? Больше такого не будет. Раз в жизни бы­вает…

— Милиция стояла у театра,- тоскливо сказал Олег.- Такого еще в этом театре не было. Ажиотаж. Из Москвы Розов собирался приехать. Билетов нет, люди рвутся в зал…

— Ради людей, ради спектакля ты мог выдер­жать? — горько сказала Лера.

— Ты просто не знаешь,- начал было он, но она так покачала головой, что он примолк, снова переживая случившееся. Как только он не сошел с ума? Самому не­понятно. Отлично понимал, что такое бывает раз в жиз­ни, роль была для него, и как на него написана, играл почти гениально. На самом пределе, еще чуть-чуть, и он сошел бы с ума, прямо там, на сцене. Но удержался чу­дом, помогла актерская техника. Срыв же произошел после как неизбежная кара за безумную растрату нер­вов.

-А они обрадовались и уволили меня. По собственному желанию. Иначе бы уволили по статье.

-А спектакль? Неужели не жаль спектакля?

-Им ничего не жаль,- устало ответил Олег.- Они ждали, просто выжидали, когда я сорвусь. Не успел даже отыграть все премьерные спектакли. Эх… Больше всего жалко, что ты не посмотрела меня. Вот возьми фо­тографии, пусть Светка посмотрит. Скажешь, что ее пап­ка все-таки хороший актер, ладно?

-Скажу.

— Знаешь, как я играл? Тамарка смотрит на меня и губами шевелит, думает, я забыл, а я так шепотом, аж до последнего ряда, начинаю монолог. Чувствую, волосы на макушке шевелятся, самому жутко… Ты веришь мне?

— Господи, верю, верю… Горюшко ты мое!..

Осенью она была в Таллинне, позвонила Тамаре и за­ехала к ней. Тамара, рыженькая птичка, ребрышки тор­чат из-под свитера, постарела, только глаза у заслужен­ной артистки остались прежние, неутоленные. Она ска­зала, сверкая своими сумасшедшими глазами:

— Знаешь, Лишка — гениальный актер! Сколько лет хожу по сцене, такого не видела! Москвичей видела и ленинградцев, знаешь как они играют? Они жалеют себя! Понимаешь? А Лишка себя не жалеет, не умеет. Разве после такой работы можно оставаться нормаль­ным, скажи? Я чувствовала, чувствовала, что он вот-вот сорвется, ходила за ним, этот подонок Контрерас, я знаю, подловил его и напоил какой-то гадостью. А я ведь всех просила, смотрите за Олежкой, берегите его! Это же провокация, понимаешь? Нельзя ему быть одному, я же­ну его вызвала, да поздно уже. Главный наш от зависти весь почернел, ну конечно, сто лет работал, а такого спектакля не ставил. А Лишка — гениальный актер, поверь мне. Я знаю…

Она закурила, и по ее птичьему горлышку прошла судорога. Тогда Лера с эгоистической радостью подума­ла, как хорошо, что она уже пережила все, связанное с Олегом, с его горькими победами и падениями, просто невозможно было представить то черное отчаяние, в ко­торое бы она впала.

Почему же Олег Ли, актер божьей милостью, отверг­нут театром, хотя единственное, что он умел делать луч­ше многих других — это ходить по сцене и обнажать свою душу? И опять в очередном его конфликте с руко­водством театра повторялось то, что уже было, и не раз. Он не принимал обычных униженных взаимоотношений актеров с дирекцией, когда актеры подобострастничали, а за глаза высмеивали. Он полагал, что зритель ходит в театр смотреть не на сытого директора, а на актеров. Поэтому демонстративно не здоровался с директором, оскорбившим актрису или костюмершу, что приводило того в неописуемую ярость.

Вспоминая его бунты, повзрослевшая, независимая Лера понимала, что это в нем почти безнадежно бунтовало достоинство властителя сцены против невежества она понимала это и тогда, ведь не зря любила безумца! но в результате таких действий Олега летела к черту налаженная жизнь, надежда на квартиру, на прибавку к зарплате. По его вине они расстались, он уехал, с тем чтобы вскоре вызвать к себе семью, и что же вышло? Три года переписки, встреч, бесконечных откладываний пе­реезда, череда его конфликтов с театром — и разрушена семья неразделимых Ли-Ли.

— Знаешь, тебе нужен особый режиссер или даже менеджер,- сказала Лера.- Ему нужна твоя работа,
твой талант, он дал бы тебе роли, какие ты желаешь. В конце концов, менеджеру наплевать на твой дурной
характер, ты ему просто выгоден, потому что на тебя идет зритель. И никаких там гнусных месткомов с их
разбирательствами по твоему моральному облику. Ставка на актера! Сорвал спектакль, плати убытки. Сра­зу по-другому запоешь.

Олег усмехнулся.

— А жизнь, собственно говоря, прошла. Театр я не­навижу… Знаешь, когда я в последний раз был в театре?
Больше года назад. И не хочу вступать на его порог…

Она не сказала Олегу, что тоже разлюбила театр. В какой-то момент ей стало смертельно скучно на луч­ших гастрольных спектаклях московских театров, не было сил вслушиваться в голоса, всматриваться, чтобы понять. Случилось это вскоре после встречи с Колесо­вым. Вдруг она поняла, что ей показывают ненастоящую, кем-то придуманную жизнь, насильственно уложенную в несколько часов сценического времени, с нарочито смущенными для драматического эффекта событиями. Все было декорацией, розыгрышем. А жизнь оказалась другой, в ней была обретенная ею любовь, изумленная нежность Колесова.

А он настолько был далек от театра, что, узнав о се муже-актёре, потрясенно примолк, минуту всматривал­ся в неё и сказал:

— Ну и ну! Вот уж кого я совершенно не ведаю, так это актеров! Никогда не было ни одного знакомого из них. А ты, значит, знала их?..

Она знала. И любила театр, могла смотреть один и тот же спектакль но нескольку раз, душа ее дрожала и изнемогала, когда, качнувшись, шел занавес, открывая томи­тельную глубину сцены, где сейчас выплеснется чья-то жизнь. Она любила всех, кто играл, и тех, кто неудачно, и они знали об этом. Глазами находили ее, сидящую на приставном стульчике, и для нее играли, для ее слуха, для ее глаз.

Куда ушло все это? Развеялось, как цветное облако? Что это было? Колдовство или сон? Будто вышла она из темного зала в ослепительный солнечный день и никогда больше не вернется в тот мираж, в тот дрожащий полу­мрак, творящий легенды.

Иногда у нее возникало чувство, что она переболела тяжкой болезнью. С нею так и было в детстве, она забо­лела корью, думали, что умрет, мамина сестра Галя во­зилась с больной, носила на руках, баюкала. И она выжи­ла, вот что поразительно.

В прощальной записке Олег написал: «Все годы я смотрел на тебя снизу вверх. Невозможно любить жен­щину, стоя перед нею на коленях…»

Со стороны он наблюдал за нею, как легко она заго­варивала с людьми, особенно с детьми и стариками, а с мужчинами, как он замечал опытным актерским глазом, у нее мгновенно устанавливался контакт, что было странно, в ней и прежде не было ни капли кокетства. По­том он понял, что это не кокетство, а та вечная игра, ко­торая происходит между мужчиной и женщиной, когда она поощряет, манит и отталкивает притворно, а муж­чина уже гарцует, он уже на дистанции. С ним она ни­когда себя так не вела.

В ней появилось безрассудство, это при ее-то желез­ной практичности, что было чертой чисто национальной. При первой встрече Олег был поражен ее сходством с ренуаровской девочкой с веером, а сейчас от той далекой девочки с лаковой челкой ничего не осталось, разве что глаза прежние.

И получалось так, что этот Колесов, которого он ни­когда в глаза не видел, именно этот Колесов вернул, при­мирил ее с Олегом, погасил ее непрощающую обиду, сам того, может быть, не желая. И выходило, что Олег дол­жен быть благодарен ему за такое милосердное дело, вот ведь какой парадокс.

Однажды он позвонил ей — до того посоветовался с женой Ириной — и пригласил ее к себе в гости. Недолго думая, Лера согласилась. Явилась к ним с подругой, то­лько что не расцеловала Ирину, поболтала с их сыном, а после обеда, невероятное дело, уселась за швейную ма­шинку, как у себя дома, и стала подшивать подругину юбку.

Как профессиональный актер, он только мог позави­довать ее естественности и тому, как она диктовала ма­неру общения. При этом ей охотно подчинялись. И он подумал, что в каждой женщине живет великолепная актриса, ведь природа актерского ремесла не в преобра­жении, не в притворном лицедействе, а в умении быть естественным в любой ситуации, заданной на сцене. Пожалуй, на сцене он и был органичным, а в жизни, что делать, так и остался закомплексованным блокадным мальчиком.

Бегала, хлопотала Ирина, разрумянилась, даже похорошела — от скрытого соперничества, может быть. А он смотрел на двух женщин, сидевших рядом и щебе­чущих разную чепуху. Пожалуй, единственное, с чем повезло в жизни драматическому актеру Олегу Ли,- это с женщинами.

Прошло несколько лет. Все так же извещала Лера о приезде, исчезала со своим ненаглядным Колесовым, и по-прежнему, по установившейся у них традиции, про­вожал ее Олег. Провожая, ворчал:

-Не можешь отбить его у жены? Давно бы жила в Москве, и я бы со Светкой встречался.

-Не видала я вашей Москвы! — смеялась она.- Не уживусь я тут, у нас люди добрее.

Выросла Светка, и было решено заново познакомить ее с отцом — может, придется ребенку учиться в столич­ном вузе. Она прилетела в Москву, тоненькая темно­глазая полукровка, невероятное смешение генов, не по­хожая ни на мать, ни на отца. Но в ее повадках и грима­сах бабушка всегда явственно видела Олега, а он, только услышав ее повелительный голосок, с дрожью узнал Лерины интонации.

Девочка оказалась умненькой, воспитанной, столкно­вение в ней разных кровей родило ум оригинальный и ироничный, в котором хватало и прагматизма, но точно отмеренного, не доходящего до абсолюта, а в характере тот же материнский максимум: агрессивная жажда чи­стоты и нравственности. Он подумал: «Ну, такая в акте­ра не влюбится, как ее мама…»

Ирине она понравилась, а со сводным братишкой она говорила исключительно тоном строгой воспитательни­цы, сказав им, что они избаловали ребенка до невозмож­ности. Олег был счастлив. Он понравился дочери, потому что она почти серьезно сказала:

— Повезло мне, что вы все такие хорошие. Как люди из будущего.

Как-то вернувшись с работы, Ирина сказала Олегу, что у них на работе неприятность, у женщины из сосед­него отдела, Колесовой, умер муж — сердечный приступ среди ночи.

— Колесова?

Он вспомнил, что дочь, оставшаяся у них погос­тить, собиралась позвонить Колесову по маминому по­ручению. Помолчав, сказал:

— Не говори Светлане, не будем расстраивать.- И подумал потерянно и отстраненно: «Что же теперь бу­дет с Лерой?»