Д. Д. Елисеев. Заметки о Ким Пусике (1075 — 1151)

Дмитрий Дмитриевич Елисеев (1926-1994) – переводчик и исследователь традиционной корейской литературы, один из четырех ученых в истории отечественного корееведения, имевших (имеющих) степень доктора филологических наук.

Ким Пусик (второе имя Ипчжи, псевдоним Нвечхон, посмерт­ное имя Мунёль-гон, уроженец Кёнчжу) происходил от одной из самых знатных фамилий Кореи. Достаточно сказать, что он принад­лежал к роду ванов предшествовавшей династии — Силла. Когда основатель новой династии — Коре — Ван Гон (Тхэчжо) образовал провинцию Кёнчжу, прадед Ким Пусика, Ким Виён, был назначен первым ее правителем[1]. Сам Ким Пусик, все три его брата (Пупхиль, Пуиль (1071 — 1132), Пуый (7—1136)), два сына (Тончжун и Тоней) и внук занимали высокие государственные посты, а также были известны как литераторы. Жизнеописания Пусика, Пуиля, сведения о брате Пуые, сыновьях и внуке включены в «Историю династии Корё» (опубликована в XV в.). Все четыре сына Ким Кына (отец Ким Пусика), его внуки и правнуки, а также и предки просла­вились, укрепляя политическую власть в государстве Коре.

Выдержав государственные экзамены в годы правления вана Сукчжона (1096—1105), Ким Пусик впоследствии занимал должно­сти чиновника Военного ведомства в г. Ансо, начальника Податного ведомства, составителя указов вана, тайного ревизора, историографа, помощника начальника ведомства Риту ап а, первого министра, вос­питателя наследного принца и другие высокие посты в государстве Коре. Он имел также ряд званий и титулов[2].

Как политический и военный деятель Ким Пусик особенно про­славился во время мятежа Мёчхона в 1135—1136 гг. Центром мя­тежников стал город Согён («Западная столица», ныне Пхеньян). Согснскис мятежники во главе с буддийским монахом Мёчхоном, Чо Кваном и Лю Камом прервали всяческие связи с центральным правительством, казнили или посадили в тюрьмы назначенных по­следним чиновников, приступили к созданию собственной армии и укреплению стен Согёна.

Центральное правительство снарядило большую армию, верхов­ным командующим которой был назначен Ким Пусик. Ким Пусик, в общем, не был профессиональным военным, хотя, как было уже сказано, служебную карьеру начал сразу же после сдачи государст­венных экзаменов с занятия административной военной должности в г. Ансо[3]. Выдвижению на столь высокий и ответственный пост он обязан был, видимо, своему знатному происхождению, а также боль­шому влиянию, которое сохраняла семья Ким на вана Коре. Несо­мненно, в этом сыграл большую роль и тог факт, что ко времени мятежа (в 1135 г. Ким Пусику было 60 лет) сам Ким Пусик и его братья занимали высокие гражданские должности при дворе. Впро­чем в опытных военачальниках, принявших участие в этом кара­тельном походе на Согён, недостатка, очевидно, не было. Помощ­никами Ким Пусика были назначены ваном такие люди, как из­вестный военачальник Коре Ким Чонсун (7—1145), Чон Чонсук, Лю Рёнго, Лим Ён, Ли Чин и многие другие. В походе участвовал и младший брат Ким Пусика, Пуый, который в то время был началь­ником ведомства Личного состава. Он командовал войсками левого крыла армии[4].

Судя по источникам (главным образом это, конечно, «История династии Корё»), Ким Пусик проявил недюжинные способности и как политик, и как полководец. Еще до выступления в поход он заявил вану, что прежде всего нужно устранить людей Мечхона, на­ходящихся в самой столице и поддерживающих мятежников, — Чон Чисана, Ким Ана и Пэк Сухана. Без этого, утверждал Пусик, Согён не покорить. Названные люди были арестованы и преданы смерт­ной казни.

В «Истории династии Корё» сцена прощания Ким Пусика с ва­ном Инчжоном перед выступлением в карательный поход передана так:

Ван принимал во дворце Чхонбокчжон. Ким Пусик, облаченный в боевой убор, вошел и приветствовал вана. Ван велел ему прибли­зиться и, лично вручая топорик полководца[5], сказал:

— Возлагаю на тебя руководство всеми делами в военном походе. Людей преданных награждай, непокорных — карай. Однако жители Согёна — тоже ведь все мои сыновья и дочери. Уничтожь только главарей заговора и во что бы то ни стало воздержись от всеобщей резни![6]

Пусик старался следовать приказу вана — избежать лишнего кровопролития. Прежде чем осадить Согён, он неоднократно посы­лал гонцов в крепость с требованием к руководителям мятежа не оказывать сопротивления, сдаться на милость государя. Одновре­менно он выслал вперед большие отряды, чтобы окружить Согён, отрезать его от прилегающих территорий, жители которых могли бы оказать поддержку Мёчхону. После того как город был блокирован правительственными войсками и даже обнесен земляным валом, чтобы воспрепятствовать доставке туда продовольствия, в крепости начался голод.

Осада Согёна продолжалась более года, и когда Ким Пусик при­казал наконец взять крепость штурмом, се защитники были уже обес­силены частыми сражениями, блокадой, голодом.

Итак, согёнский мятеж был подавлен правительственными вой­сками под командованием Ким Пусика. Руководители мятежа ча­стью погибли в сражениях, другие были казнены, многие понесли менее суровые наказания. Как сказано в «Истории династии Корё», особо злостным мятежникам (тем, которые все же избежали смерт­ной казни) на лбу выжигали иероглифы «Согёнский вор» и отправ­ляли в ссылку на острова. Бунтовщикам помельче выжигали на лбу только одно слово — «Согён» и отсылали в деревни. Иных перевели в звание простолюдинов, а их жен и детей сделали слугами[7].

Ван щедро наградил Ким Пусика за подавление мятежа. Ему был присвоен почетный титул «Заслуженного высокого сановника», пожалованы еще высокие должности (помимо тех, которые он уже занимал), ван подарил ему самый большой и самый красивый дом в сталице, одарил залогом, серебром, конями, тканями. И уже при ване Ыйчжоне (1147— 1170) Ким Пусику был пожалован титул «Князя спасителя государства», предоставлено в кормление 400 крестьян­ских дворов[8]. В 1142 г. после троекратной письменной просьбы Ким Пусик получил наконец отставку по старости. Ван наградил его, присвоил еще один почетный титул и в письме между прочим написал: «Ты хоть и cтap годами, однако важные дела давай обсуж­дать вместе»[9].

В годы правления вана Инчжона (1123—1146) Ким Пусику вме­сте с Пак Сынчжуном и Чон Кыкёном было поручено составить «Истинные записи о правлении вана Ечжона» (1106—1122). Это бы­ло первое историографическое сочинение, к которому Ким Пусик приложил руку. А в 1145 г. по велению того же Инчжона он соста­вил знаменитые в Корее «Исторические записи Трех государств» — историю древних корейских государств Силла, Пэкче и Когуре. Ру­копись «Исторических записей» он преподнес вану, за что тот очень хвалил его и послал дворцового вина. После кончины вана Инчжо­на, в правление его сына Ыйчжона, Ким Пусику было поручено со­ставить «Истинные записи о правлении вана Инчжона», которые он закончил в возрасте семидесяти пяти лет. Это была его третья исто­риографическая работа. Кроме этих трех исторических трудов суще­ствовало, говорят, собрание сочинений Ким Пусика, состоявшее из 20 квонов (тетрадей, глав), но оно не сохранилось. Однако ряд его стихотворений (пяти- и семисловных в строке) был помещен в из­вестный сборник Со Кочжона (1420—1488) «Тонмунсон» («Избран­ные произведения восточной (корейской) поэзии»). Будучи прежде всего политиком, государственным деятелем, Ким Пусик и в своем поэтическом творчестве, видимо, немало внимания уделял истории, идеологии, морали. В качестве примера приведем одно только его стихотворение.

Узорный дворец Цзецигун

В жилите Яо вели[10]
Лишь в три ча[11] шириной ступени.
Но его добродетель прошла
Чрез тысячу долгих лет.
А при Цинь[12] хоть построили степу
Длиной в десять тысяч ли[13],
Но уже через два поколенья
Династия пала.

По истории древней и новой
Книги прилежно читая,
Нужно было б учиться
На этих примерах.
Почему ж император Суй[14]
Не подумал об этом?
Зачем же, народ истощив,
Роскошный воздвиг дворец?![15]

В 1123 г., когда Ким Пусику было сорок девять лет, в Корё при­был посол сунского Китая Лy Чун-ди в сопровождении Сюй Цзина. Пусик в качестве сопровождающего лица знакомил китайское посольство со своей страной. Во время поездок по стране он много беседовал с китайцами об управлении государством, об истории, о литературе. Послы имели возможность убедиться в высокой образо­ванности Пусика, в больших его литературных способностях. В ре­зультате пребывания в Коре Сюй Цзин написал книгу «Государство Коре в рисунках и записях», в которую включил записи о том, что видел и слышал в этой стране[16]. Сюй Цзин очень лестно отзывался об уме и познаниях Ким Пусика, об умении его писать сочинения. По широте и глубине познаний в области древности и современно­сти, писал он, Ким Пусика в Коре ни с кем нельзя сравнить[17]. В своей книге Сюй Цзин поместил написанный портрет Ким Пусика и его родословную. По возвращении в Китай он преподнес эту книгу сунскому императору Хуй-цзуну (1101 — 1126). Император счел книгу Сюй Цзина очень интересной и полезной, повелел отпечатать се с досок и широко распространить в Поднебесной. С тех пор имя Ким Пусика стало известно и в сунском Китае. Похвально о нем отзывался и выдающийся китайский поэт Су Дун-по[18]. Впослед­ствии Ким Пусик и сам ездил в Китай в качестве посла и там, как сказано в «Истории династии Коре», всюду встречали его с уваже­нием. В Китае о нем говорили, что он самый большой ученый стра­ны Хэдон[19]. Вслед за выдающимися писателями Китая того времени называли Ким Пусика и его братьев[20].

Ким Пусик трижды принимал участие в проведении экзаменов на государственные должности, и ван очень хвалил его за отбор та­лантливых людей[21]. В «Истории династии Коре» дастся краткая его характеристика: «Ким Пусик был полным и добродушным челове­ком, тело имел крупное, лицом был темен, а глаза его были выра­зительными. Литературная слава Ким Пусика прогремела на весь свет»[22]. Скончался Ким Пусик во 2-м месяце 1151 г. в возрасте се­мидесяти семи лет, посмертное имя ему присвоено Мунёльгон. По­минальная табличка с его именем была помешена в усыпальнице вана Инчжона.

Таковы основные биографические сведения, помещенные глав­ным образом в «Истории династии Коре». Там же после его жизне­описания коротко сообщается о двух его сыновьях и внуке. Жизнеописание Ким Пусика занимает гораздо больше места в «Истории династии Коре», чем жизнеописания других выдающихся деятелей этого периода. И хотя в истории Кореи, в истории корейской куль­туры Ким Пусик известен главным образом как историограф, как составитель широко известного труда «Исторические записи Трех государств», а не как государственный или военный деятель, однако основное внимание в его жизнеописании уделяется именно государственной и военной деятельности (подавление мятежа Мёчхона). В то же время о том, за что ценит Ким Пусика история и в наши дни (особенно в наши дни, когда сохранилось так мало историографиче­ских и литературных памятников древней и средневековой Кореи), т. е. о создании «Исторических записей» в «Истории династии Ко­ре» сказано очень бегло и односложно: «В 23-м году правления вана Инчжона (т. е. в 1145 г. — Д. Е.) Ким Пусик составил историю трех государств — Силла, Когуре и Пэкче — и преподнес ее вану. Ван послал к нему чиновника ведомства Двора Чхве Санбо передать по­хвальные слова и пожаловал также государева вина»[23]. Без учета «Исторических записей» Ким Пусика невозможно ныне написание ни одной работы по истории или истории корейской культуры пе­риода Трех государств. Да и для исследования самой эпохи Коре этот труд дает ценный материал.

В «Истории династии Коре» подробно говорится о восхождении Ким Пусика по служебной лестнице, скрупулезно перечисляются все должности, чины, звания, титулы. Совершенно в духе конфуци­анской традиции (тем балее что «История династии Корё» была опубликована уже при следующей династии — Ли, когда конфуци­анство в большой мере возобладало над буддизмом и не исключено, что «истинные записи» редактировались дополнительно) в жизне­описании создастся образ мудрого и верного подданного, который верой и правдой служит своему государю. В тексте приводятся рас­пространенные высказывания Ким Пусика относительно этикета, государственной службы, преданности династии. Причем все это нередко дается в виде диалогов его с ваном (или писем), с придвор­ными.

Примером может послужить хотя бы отношение Ким Пусика к конфликту между ваном Инчжоном и его тестем Ли Чагёмом. Здесь конфликт этот переведен в план взаимоотношений между государем и подданным, хотя дело шло о власти в государстве, которую фак­тически взял в свои руки Ли Чагём, женивший Инчжона сразу на двух своих дочерях. «В 1126 г., когда Инчжон пытался отстранить своего не в меру властолюбивого тестя. Ли Чагём с собственным от­рядом сжег ванский дворец, перебил многих придворных, а самого вана посадил под арест у себя дома»[24]. В жизнеописании Ким Пу­сика речь идет о письме Чагёма вану, в котором первый не называет себя подданным второго. Ван обращается за советом к своим при­ближенным относительно соблюдения этикета между ним и его родственником по женам. Все сановники во главе с Чон Кыкёном считают, ссылаясь на «древние книги», что только родители вана или родители его жены не должны кланяться ему, что поэтому Ча­гём прав, не называя себя подданным вана, что ван должен оказы­вать ему особый почет по сравнению с прочими сановниками.

И один только Ким Пусик придерживался иного мнения. Он сослался на ханьского Гао-цзу (206—194 до н. э.), который всегда почтительно кланялся своему батюшке, пока один из приближен­ных родителя Гао-цзу не сказал: «На небе не может быть двух солнц, а под небом не может быть двух императоров. Император хо­тя и ваш сын, однако он — государь. А вы, хотя и отец ему, но его подданный. А может ли государь кланяться подданному?» Гао-цзу, узнав об этих словах, согласился с ними и повелел: «…Ныне ваны, князья, полководцы и министры, возвысив меня, дали мне титул императора. Однако батюшка мой, тайгун, до сих пор не имеет по­четного звания, поэтому отныне и даю ему таковое: «Император, передавший престол сыну». Из этого следует, заключает свою речь Ким Пусик, что если бы Гао-цзу не присвоил такого почетного ти­тула своему отцу, то он не должен был бы ему кланяться. Пусик приводит и еще один подобный пример из древности, и ван (ко все­общему удовлетворению) присваивает почетные титулы Ли Чагёму, а также (посмертно) его отцу и деду. Однако когда один из при­дворных, Пак Сынчжун, предложил оказать высокие почести Ли Чагему (исполнять музыку на могилах его предков, считать всеоб­щим праздником день его рождения), Ким Пусик решительно вос­противился этому, снова убедив всех ссылками на примеры из древ­ности.

Далее в тексте жизнеописания приводятся еще примеры строгого отношения Ким Пусика к соблюдению конфуцианского этикета. Причем все эти примеры даются в форме его высказываний, в фор­ме прямой речи. Ким Пусик, несомненно, был опытным, ловким политиком и имел огромное влияние на вана, который всегда и во всем следовал его советам. «И в управлении, и в литературе Ким Пусик был выдающимся человеком. Он никогда не заискивал перед людьми, прямо и без колебаний высказывал свое мнение… Ван всегда считал мнение Ким Пусика самым правильным»[25].

Так, в 1134 г. Мёчхон еще до своего мятежного выступления стал уговаривать вана Инчжона перенести столицу из Кэгёна в Со­гён, что по геомантическим расчетам якобы помогло бы стране из­бежать многих несчастий. И ван согласился на это. Однако Ким Пусик, вероятно, опасаясь, что Инчжон подпадет под влияние согёнских феодалов, твердо воспротивился переносу столицы. Он ска­зал: «Прошлым летом в согёнский дворец Тэхвагун более тридцати раз ударяла молния. Если бы Согён был счастливым местом, то Не­бо разве допустило бы такое? Да к тому же ведь не кончена еще уборка урожая. И если двор вана двинется с места, то хлебам и пло­дам непременно будет причинен большой вред. А разве не будет это нарушением принципа гуманности и сохранения вещей?!»[26] Ван счел заявление Ким Пусика весьма убедительным и отказался от перенесения столицы в Согён.

Особенно же подробно в «Истории династии Корё» описан ка­рательный поход Ким Пусика против мятежников Мёчхона. По мнению средневековых историографов, это, несомненно, считалось самым главным делом его жизни. Здесь названы имена десятков лиц — и мятежников, и представителей законного правительства, и воена­чальников, и гонцов, и храбрых воинов, и даже лазутчиков. Под­робно описывается движение войск, сражения, победа над мятеж­никами. Часто цитируются высказывания Ким Пусика по тому или иному поводу, его письма вану — иногда красочные, образные.

В жизнеописании Ким Пусика неоднократно подчеркивается его доброта, милосердие («он был добродушным человеком») по отно­шению к народу, оказавшемуся в стане заговорщиков. Передают, например, что ван Инчжон повелел Юн Квану и Ким Пусику соста­вить надгробную надпись для могилы наставника Тэгака (Ыйчхона) и лучшей оказалась надпись Пусика. Кван бььл посрамлен, а сын его, Они, затаил злобу на Пусика. Однако последний не обижался на него и даже приблизил к себе. Впрочем после подавления мятежа Мёчхона Пусик заявил, что Юн Они прежде был в дружественных отношениях с казненным мятежником Чон Чисаном и понизил его в должности, хотя мог бы тоже казнить.

Однако маловероятно, что такой страстный политик, как Ким Пусик, был человеком мягким и добродушным. Не очень способст­вовала проявлению милосердия, очевидно, и та ожесточенная борь­ба за влияние на вана, за власть, которая велась между уже упоми­навшимися здесь группировками сановников. Ким Пусик — ярый сторонник наследования традиций Силла — резко выступал против оппозиции, обосновавшейся в северных районах страны (на терри­тории бывшего государства Когурё). Оппозиция, одним из лидеров которой был Юн Кван (военачальник, прославившийся в самом на­чале XII в. в сражениях с чжурчжэнями), вызывала все большее раздражение Ким Пусика и его сторонников. Когда же северяне высту­пили открыто против центральной власти, Ким Пусик приложил все усилия для уничтожения не только противников режима вана, но и своих политических и идейных противников, в том числе, как по­лагают некоторые, и соперников на литературном поприще.

В частности, речь идет о Чон Чисане, выдающемся корейском поэте, одном из «двенадцати лучших поэтов периода Коре», госу­дарственном деятеле, ученом, живописце и каллиграфе. Чон Чисан был близок к Мёчхону и Пак Сухану, разделал их увлечение «ма­гией инь и ян», вместе с ними составлял (как их называли) «Троицу мудрых». Известно его «Собрание сочинений сагана Чона». Расхо­дясь во взглядах на политику и литературу с Чон Чисаном, который выступал против преклонения перед Китаем, отстаивал националь­ную самостоятельность корейцев, ратовал за оригинальность в лите­ратурном творчестве, Ким Пусик считал его одним из главных сво­их политических противников и литературных соперников. По мне­нию современного корейского литературоведа Чо Тониля, Ким Пусик был по сравнению с Чон Чисаном личностью заурядной, завидовал ему, искал повода для его морального и физического унич­тожения, что он и сделал, обвинив поэта в участии в заговоре Мечхона[27].

Другой корейский ученый, Ким Чэман, совершенно не согласен с этим. Он пишет: «Как только это случилось (казнь Чон Чисана. — Д. Е.), из уст людей полилась клевета на Ким Пусика: «По своим литературным способностям Ким Пусик тащился в хвосте за Чон Чисаном и всегда с трудом сдерживал ненависть к нему. Поэтому он воспользовался согёнским мятежом, чтобы уничтожить Чон Чиса­на»[28].

Вероятно, первым об этом написал большой поэт и государст­венный деятель Ли Кюбо. В свой сборник пхэсоль «Рассказы Пэгуна» он включил такой народный анекдот:

Сичжун Ким Пусик и ученый Чон Чисан оба были литераторами и прославились. Однако между ними возникли разногласия, отно­шения были нехорошими. Если основываться на том, что передастся в свете, (то между ними произошло следующее). Чисан сочинил сти­хотворение:

В храме кончилось моленье,

Небоясно, как стекло!

Пусику это стихотворение так понравилось, что он потребовал у Чисана согласия считать его своим. Однако Чисан отказал ему в этом. Впоследствии Пусик убил Чисана, и Чисан (от незаслуженной обиды) стал злым духом. Однажды в весеннюю пору Пусик сложил стихотворение и прочел его вслух:

Цвет ивы ветвей

будто тысяча нитей зеленых,

Ну а персика цветы —

десять тысяч красных пятен!

Вдруг с воздуха спустился дух Чон Чисана и, ударив Пусика по щеке, закричал:

— Ну кто будет считать тысячу нитей и десять тысяч пятен?! А почему бы не сказать так:

Ветви ивы — что зеленые нити.

Словно красные пятна — это персик в цвету?!

И Пусик в душе еще больше его возненавидел. Однажды Пусик зашел в уборную какого-то храма. Дух Чон Чисана тут же вошел за ним, крепко ухватил за мошонку и спросил:

— Вина ты, вроде бы, не пил. Отчего же рожа у тебя такая крас­ная?

— На холме деревья с красными листьями, — неспешно ответил Пусик, — их цвет и отражается на моем лице.

— А что это у тебя кожаный мешок-то такой рыхлый? — еще крепче сдавил мошонку Пусика дух Чон Чисана.

— А у твоего батьки ядра были чугунные что ли? — даже и в лице не переменился Пусик. Тогда дух Чон Чисана изо всех сил стал дергать его и Пусик в конце концов умер тут же в уборной[29].

Вот такой в Коре существовал анекдот о том, как дух казнен­ного Чон Чисана отомстил своему обидчику Ким Пусику. Видимо, версия об убийстве Ким Пусиком Чон Чисана из личной мести была широко распространена во времена Ли Кюбо, что и послужило поводом для ее записи. Не исключено, что Ким Пусик не пользо­вался популярностью в народе, который осуждал его за казнь лю­бимого поэта и потому в своем устном творчестве «восстановил справедливость», наказал Ким Пусика. Сам же Ли Кюбо никак не выразил своего отношения к анекдоту и тем не менее факт его включения в сборник свидетельствует о том, что поэт не совсем верил в несправедливую казнь Чон Чисана. «Ким Пусик проявил себя в литературе, в политике и в военном деле, — пишет современ­ный корейский ученый Ким Чэман. — Он преданно служил шесте­рым ванам… Он был выдающимся идеологом периода Коре. Однако с людьми Ким Пусик обходился дурно и это послужило поводом для обиды и злобы на него. Он имел много заслуг, но не имел доб­родетелей. Можно ли так сказать о нем?»[30]

Ким Пусик отстаивал свои идейные позиции и делом и словом. Подавив мятежников в Согёне, а также устранив своих противни­ков, ориентировавшихся на самостоятельность в политике и оригинальность в литературе, он способствовал тому, что культура Коре в еще большей степени потеряла свою самостоятельность, стала все более коснеть. «Личностью, которая может представить такую двой­ственность аристократической культуры первой половины периода Корё, является Ким Пусик… По Ким Пусику можно видеть облик культуры первого периода Коре в полном расцвете и вместе с тем можно понять, в чем заключается ее косность и замкнутость»[31].

А главное, победой над согёнскими мятежниками Ким Пусик утвердил неограниченную власть центрального правительства. В це­лях укрепления этой власти он почти сразу же после подавления мятежа Мёчхона, в 4-м месяце 1137 г., приступил к составлению ис­тории Трех государств — Силла, Пэкче и Когуре, — которую закон­чил через восемь лет, в 1145 г. (в возрасте семидесяти одного года). Выступая в этом труде с конфуцианских позиций, Ким Пусик видел свою главную задачу в обосновании морального долга подданных перед ваном, перед государством. «Составляя «Исторические записи Трех государств», Ким Пусик пользовался изложением истории как средством возвеличения идей своей эпохи»[32].

Следует отметить, что еще до появления «Исторических запи­сей» корейская историография имела уже довольно длительную тра­дицию как в самих государствах Силла, Пэкче и Когурё, так и в государстве Коре. Три государства, образовавшиеся на Корейском по­луострове в начале первого тысячелетия нашей эры, постоянно и неукоснительно составляли свои исторические хроники, начав это делать, вероятно, сразу после того, как они возникли. Кроме того, уже тогда имелись сочинения исторического характера, например, «История хваранов», «Жития высших священников» и другие. Ко времени начала летописания в корейских государствах (IV—VI вв.) соседний Китай имел уже большую историографическую практику, там была разработана и теория и философия истории. Поэтому, пе­рейдя от первобытнообщинного строя к строю государственному, корейцы, естественно, целиком и полностью воспользовались тео­рией и практикой Китая, стоявшего уже тогда на высокой ступени развития культуры. Они восприняли и дух и форму составления ис­ториографических сочинений.

Кроме того, еще до появления «Исторических записей трех го­сударств» Ким Пусика в Коре уже имелась «Древняя история Трех государств» неизвестного автора, составленная, вероятно, по лето­писям трех государств либо в период Объединенного Силла, либо в самом начале периода Коре (как это было принято в дальневосточ­ной историографической традиции). Таким образом, «Исторические записи» Ким Пусика не были в его время сочинением совершенно новым, которое бы впервые обобщало историю трех древних госу­дарств Кореи. Ким Пусик создавал свой труд по материалам уже существовавшей тогда «Древней истории Трех государств» (до наших дней не дошла) и, видимо, лишь отредактировал последнюю в связи и в соответствии с насущными идеологическими задачами его вре­мени

Об этом стало известно еще из предисловия Ли Кюбо к его по­эме «Тонмён-ван», где он замечает, что прочел летопись вана Тонмёна в найденной им «Древней истории Трех государств» и что при сличении этой летописи (которой воспользовался, по его словам, Ким Пусик при составлении своего труда) с «Историческими запи­сями» Ким Пусика он увидел, что последний очень сократил «при повторном (после «Древней истории Трех государств». — Д. Е.) со­ставлении» сообщение о деяниях Тонмёна. Относительно этого М. Н. Пак пишет следующее: «Поскольку не сохранились ни тексты этой «Древней истории Трех государств», ни даже имя составителя, то нет никакой возможности установить изменения, внесенные Ким Бусиком. Во всяком случае, можно только предположить, что Ким Бусик, сопоставляя «Древнюю историю Трех государств» с другими источниками, прежде всего китайскими, стремился исправить ошибки (что видно по ряду примечаний Ким Бусика к текстам «Саги»), внести некоторые дополнения, устранить из старых записей невероятные, фантастические предания и привести в определенную систему все имевшиеся в его распоряжении факты[33].

Кроме «Древней истории Трех государств» Ким Пусик пользо­вался, конечно, и другими книгами и документами, так или иначе касавшимися истории государств Силла, Когуре и Пэкче. Разумеет­ся, не только китайскими, но, с нашей точки зрения, прежде всего корейскими, так как только последние представляли собой более или менее полные летописи древних государств. Из Китая же Ким Пусик главным образом взял образец, своего рода шаблон написа­ния официального историографического труда.

Как известно, исторические сочинения первых корейских госу­дарств стали составляться вскоре же после их образования. К сожа­лению, эти древние летописи и другие сочинения и документы не дошли не только до наших дней, но многие из них были утрачены уже ко времени Ким Пусика. Так, например, для составления исто­рии Силла Ким Пусик воспользовался следующими сочинениями: «Древние записи трех Хан», «Древние записи Страны, что к востоку от моря (Хэдон)», «Древняя история Силла», «Жизнеописания выс­ших священников» Кдьм Тэмуна, «История хваранов», «Разные жиз­неописания страны Керим», «Хронология государей» Чхве Чхивона и собрание сочинений последнего. Все эти исторические документы до наших дней не сохранились. Кроме того, Ким Пусик пользовался и китайскими историческими сочинениями, в которых в той или иной мере освещалась деятельность государства Силла. Это — «Ис­тория Троецарствия», «История Поздней Хань», «История Южных и Северных династий», «История династии Суй», старая и новая «Ис­тория династии Тан» и другие.

Так или иначе, «Исторические записи Трех государств» были составлены Ким Пусиком в новой редакции и это была первая об­разцовая история в Корее. В его время считалось, что в «Древних записях трех государств» и в других прежних летописях и историче­ских трудах пропущены многие важные события, не показаны как следует добрые и злые деяния государей, верность и коварство под­данных, причины спокойствия или смуты в народе, что старые за­писи дурно написаны по стилю — «хаотически и топорно». А пото­му, мал, старые записи и не могут должным образом служить пред­остережением для потомков. Видимо, прав был Ким Пусик в том, что древние записи несовершенны: летописание государств Корей­ского полуострова не имело, конечно, такой богатой традиции, как в Китае. Государства эти только осваивали историографические жанры. Однако несомненно положительным в их историографиче­ской деятельности было то, что они фиксировали на бумаге абсо­лютно все, что представлялось им интересным и важным, — и обычаи своих народов, которые с высоты китайской цивилизации (и с точки зрения Ким Пусика, следовавшего китайскому образцу), воз­можно, казались варварскими, и местные (корейские) песни, кото­рые распевал народ, и предания о чудесах, бесах, духах, оборотнях, существах сверхъестественных. С конфуцианской позиции все это считалось «бесовщиной», «небывальщиной», недостойной занесения в исторический труд. И действительно, не всегда, видимо, труды древних корейских историков были изящно отработаны стилистиче­ски, не все историки одинаково хорошо владели китайским пись­менным языком. Кроме того, литературе вообще и, в частности, ис­торической литературе в эпоху корейского троецарствия не придава­лось еще такого громадного воспитательного значения, как это ста­ло в период Коре.

Ким Пусик же в своем труде ставил совершенно определенную идеологическую задачу — обосновать необходимость единой цен­трализованной власти в государстве, власти, которой безоговорочно должны быть подчинены абсолютно все — от бедняка-крестьянина до могущественного феодала, имеющего собственное войско, — обос­новать необходимость беспрекословного повиновения младших стар­шим, будь то в обществе или в семье. «Несмотря на кажущуюся объек­тивность, «Саги» («Исторические записи». — Д. Е.) — произведе­ние тенденциозное, проникнутое идеологическими устремлениями, выраженными не только в авторских отступлениях, которые выде­лены в специальные разделы «Рассуждений (историографа)», но и всем построением этого сочинения. Являясь главой конфуцианской группы служилого столичного чиновничества, боровшегося против сепаратистских тенденций крупной землевладельческой знати, Ким Бусик в качестве политического деятеля и полководца в Коре отстаивал идею создания и укрепления централизованного государст­ва»[34]

В подтверждение этого тезиса немаловажным и весьма показа­тельным нам представляется тот факт, что Ким Пусик приступил к созданию своих «Исторических записей Трех государств» почти не­медленно же после подавления сепаратистского мятежа Мёчхона. Мятеж был подавлен весной 1136 г., а в апреле 1137 г. Пусик начал уже собирать материалы для новой, «исправленной» истории Трех государств. Его книга была как бы идеологической реакцией на мя­теж, по словам самого автора, его труд был «предостережением для потомков».

Имея перед собой совершенно определенную идеологическую, политическую задачу, Ким Пусик в соответствии с этим и отбирал и классифицировал факты, которые он брал из многих корейских и китайских источников. Помимо «приведения в порядок» фактиче­ского материала, Пусик обрабатывал старые корейские историче­ские труды и стилистически. Он не только не включил в свой труд те факты, которые казались ему неправдоподобными или незначи­тельными, но и заменил «грубый и топорный» язык древних сочи­нений на современный ему изящный язык литературных произведе­ний. Тем самым он — вольно или невольно — исказил и смысл и букву первоисточников.

И в этом некоторые современные корейские литературоведы и историки усматривают большой недостаток труда Ким Пусика «Исто­рические записи Трех государств». «Нет того, чтобы в «Историче­ских записях Трех государств» не было стремления отразить факти­ческую историю Трех государств. Однако в результате устранения «хаотичности и топорности» древних записей, в результате изложе­ния оригинальных текстов изящным слогом специфический облик национальной культуры, начиная с хянга, в труде Ким Пусика сти­рается. В связи с оценкой добра и зла, верноподданности и коварст­ва, мира и опасности для страны, спокойствия и смут в народе смысл, заключенный во многих мифах о создании государств, начиная с мифа о Тангуне, игнорируется полностью или ослабляется. А госу­дарство Пархэ (Бохай) и вовсе исключено из истории нашей страны. В „Исторических записях» отчетливо прослеживается стремление к красивости и изяществу аристократической культуры первой поло­вины периода Коре. Конечно, в большую заслугу автору «Истори­ческих записей» следует поставить фиксацию древних текстов и полное избавление от украшательского парного стиля в литератур­ных произведениях. Однако в этом труде ясно видны и недостатки аристократической культуры первого периода Коре. И нельзя не противопоставить ему «Тонмён вана» Ли Кюбо, «Самгук юса» Ире­на, «Чёвон унги» Ли Сынхю»[35].

Следуя традиции китайской историографической литературы, Ким Пусик составил свое произведение по образцу «Исторических записей» первого крупного китайского историка — родоначальника китайской историографии — Сыма Цяня (145—86 гг. до н. э.). Все сочинение состоит из 50 квонов: 1 — 12 квоны — Основная летопись Силла; 13—22 квоны — Основная летопись Когуре; 23—28 квоны — Основная летопись Пэкче; 29—31 квоны — Хронологические табли­цы; 32—40 квоны — (Историко)-географические описания; 41 — 50 квоны — Жизнеописания выдающихся людей.

На создание своего труда Ким Пусик затратил восемь лет — с 1137 по 1145 год. Как только «Исторические записи Трех государств» были составлены, сразу было предпринято ксилографическое их из­дание. Возможно также, что труд этот вскоре был переиздан, однако первые издания его до наших дней не дошли, они были утрачены, сочинение долгое время ходило только в рукописных списках. И только в XIV в. Чин Ыйгви и Ким Коду предприняли новое изда­ние, которое ныне считается наиболее ранним из сохранившихся. «Произведение Ким Пусика нашло признание, видимо, сразу же по­сле выхода его в свет. В книге «Юй хай»… сунского писателя Ван Инлиня отмечается, что в первом году Чуньси (1174) «Историче­ские записи Трех государств» Ким Пусика хранились в сунской дворцовой библиотеке[36]

***

[1] История династии Коре. Т. 8. Пхеньян, 1964 С. 376.

[2] О жизни и деятельности Ким Пусика у нас имеются весьма скудные сведе­ния, о раннем же периоде мы не знаем ничего.

[3]Жизнеописания знаменитых корейцев древности и современности. Сеул, 1942. С. 47.

[4] Известно, что Пуый умер в 1136 г., т. е. в том году, когда был подавлен мя­теж. Возможно, он погиб во время этого похода.

[5] Топорик полководца (иногда флажок, иногда и топорик и фла­жок) — имеется в виду позолоченный или посеребренный деревянный топорик, выдававшийся вместо верительной грамоты полководцам, послам, действовавшим от имени государя.

[6] История династии Корё. Т. 8. Пхеньян, 1964. С. 380.

[7] Там же. С. 397.

[8]Там же. С. 397.

[9] Там же. С. 397.

[10] Яо — легендарный император древнего Китая, образец добродетельного правителя.

[11] Ч а — мера длины, равная 0,32 м.

[12] Цинь— Великая китайская стена была сооружена при династии Цинь им­ператором Цинь Ши Хуан-ди в 214—213 гг. до н. э. для защиты от нападения ко­чевых народов и охраны торговых путей на Запад.

[13] Л и — мера длины, равная 576 м.

[14] Имеется в виду император династии Суй — Ян-ди (605—617).

[15] Цитировано по антологии «Тонмунсои» («Избранные произведения восточной (корейской) поэзии»), хранящейся в виде ксилографического издания в руко¬писном отделе СПбФ ИВ РАН, шифр Д-34, т. 2, квон 4, л. 11.

[16] Рисунки утеряны, сохранился только текст в 40 квонах

[17] Ким Чэман Ким Пусик// История Кореи в лицах. Т. 2. Сеул, 1965. С. 114

[18] Там же С. 114.

[19] Хэдон (букв.: «(страна) к востоку от моря») — одно из поэтических названий Кореи.

[20] Ким Чэман. Указ. соч. С. 122.

[21] История династии Коре. Т. 8. Пхеньян, 1964. С. 398

[22] Там же С. 397.

[23] Там же С. 397.

[24] Там же С. 397.

[25] Ким Чэман. Указ. соч. С. 122.

[26] История династии Корё Т. 8 Пхеньян, 1964. С. 379.

[27] Чо Тониль. Ким Пусик // Статьи и исследования по истории идейного со¬держания корейской литературы Сеул, 1979. С. 62—63.

[28] Ким Чэман. Указ соч. С. 115.

[29] Ли Кюбо. Рассказы Пэгуна // Собрание сочинений Ли, первого министра Восточного государства. Т. 6. Сеул, 1984. С. 251.

[30] Ким Чэман. Указ. соч. С. 124.

[31] Чо Тоншь. Указ соч. С. 58.

[32] Там же С. 58.

[33] Там же. С. 10.

[34] Там же стр. 11

[35] Ким Чо Тониль. Там же С. 59—60.

[36] Ким Пусик. Самгук cam / Изд текста, пер., вступ. ст. и комент. М. Н. Пака М., 1959. С. 12.

Источник: РАУК — Елисеев Д.Д. Заметки о Ким Пусике // Вестник Центра корейского языка и культуры. Выпуск 2. СПб: Центр «Петербургское Востоковедение», 1997. С. 68-80.