Александр Кан. Любовь и время

Сегодня мы продолжаем публикацию юбилейных эссе Александра Кана, начатых в августе статьей «Расстояния», продолженных сентябрьской работой «О Големах и Героях». На этот раз мы представляем новое художественное исследование писателя, в котором он пытается понять, как в нашем земном мире, полном нескончаемых драм, разочарований, предательств и утрат, обрести свою истинную Любовь, равно как свое истинное Время.

Елене Ружицкой

Ведь красота – это цепь гипотез, укрощающих уродство,

загородившее нам дорогу, по которой мы готовы

идти вперед до бесконечности.

Марсель Пруст

РАСПУТИЦА

Когда оказываешься вдали от дома, причем надолго, в том же студенчестве, тебя тут же охватывает, обнимает (поскольку некому больше обнимать!) один угрюмый неотложный вопрос, а точнее два. Кто тебя любит и кого ты будешь любить? Ибо материнская опека осталась за горами, за лесами, и ты в сквозняках одиночества в одночасье превращаешься в экзистенциального человека. Для которого, конечно, существуют социум: учеба, институт, библиотека, смутные инженерские амбиции, если ты учишься на инженера, сокурсники, потом общежитие, тесная комната, три соседа, незатейливый студенческий быт, коридор, где обсуждаются все события, пьянки, карты, вечно похмелье, мордобития, но все это по большому счету имеет к тебе самое отдаленное отношение, потому что, повторяю, никого ты не любишь, и никто не любит тебя. Но поскольку ты молод, да, не беда, ты начинаешь искать свою любовь, на лекциях, на вечеринках, в гостях, превозмогая робость, начинаешь влюбляться, знакомишься, тут темперамент спасает и, конечно, вино, и вот первые слова, прикосновения, поцелуи, ты кажется влюблен, и твой вопрос «кого любить?» сменяется на следующий, сугубо студенческий «а где же тогда встречаться?».

И ты со своею возлюбленной начинаешь бродить по городу, к примеру, по той же огромной Москве, сначала, конечно, культурная программа: Третьяковка, Пушкинский, Иллюзион, но затем все кончается поисками укромного места, где ты мог бы соединиться со своей подругой, максимально сладостно и близко. И появляются в твоей жизни какие-то темные парки, скамейки, кусты и трава, если весна и лето, а если холодно, то подъезды, лифты, последние этажи, чердаки или зловещие подвалы, здесь целую эпопею можно написать о поисках в огромном холодном городе любовного гнездышка, где на каждом углу тебя поджидает опасность, вдруг орущий пьяный жилец, или бомжи, фашисты, наркоманы, гопники, всякая нечисть, в общем, от вечной такой бездомности ты начинаешь уставать, и она, конечно, тоже, и отношения ваши со временем разрушаются.

Вот, помнится, появилась у меня на старших курсах новая любовь, умница, красавица, звонкая, летящая, образованная, дочка профессора, москвичка, сразу взяла все в свои руки, а именно, наши встречи, отношения, в общаге мы не будем встречаться, я просто брезгую, пока не сняли квартиру, будем ездить на дачу, понятно, родительскую. И вот поехали ранней весной, на электричке час, потом довольно долго шли пешком, наконец добрались, такой простой симпатичный домик с мансардой, просторный участок, кругом лес, а воздух какой, ну просто благодать, вошли, сбросили сумки, стали выкладывать на дощатый стол еду, вино, закуски, после выпили, перекусили. И – бросились друг другу в объятия, ради этого ведь и ехали, и наслаждались друг другом, сладостно плавая – я в ней, а она во мне, час, два, три, вечер, ночь, наступило утро, и мы все никак не могли утолиться. Но затем от усталости заснули, а когда проснулись, то увидели белый день, а за окном шел дождь, перед глазами, как у Тарковского, стояла «слоистая и твердая вода», и мы стали пить чай, вино, и вновь несказанно радовались друг другу.

И, глядя на ливень, я подумал вслух, что это надолго и значит несколько дней мы будем пленниками своей страсти и стихии воды. Ты готова? Еще как! – воскликнула Мария, и я вспомнил один фильм, который шел тогда, без лишней рекламы, вопреки советской цензуре, в маленьких артхаусных кинотеатрах Москвы, вызывая шок, скандал, восхищение у избранных зрителей. И который я тоже, уже тогда неистовый киноман, умудрился-таки посмотреть. Это был знаменитый «Ночной портье» Лилиан Кавани, где случайно в гостинице встречаются бывший нацист, ныне работающий портье, и бывшая заключенная концлагеря, еврейка, ныне богатая клиентка, между которыми была неутолимая противоестественная, как писали в советских кинорецензиях, страсть, как между жертвой и палачом. И вот после неожиданной встречи чувства их вспыхивают вновь, причем настолько, что героиня отменяет все свои планы, поездки, забывает про мужа, а герой бросает работу. Они запираются в его квартире, вспоминают былое, и безоглядно отдаются своей нескончаемой страсти. И так проходят день, два, три, неделя, пошла вторая, ему надо выходить только за едой, но его бывшие соратники, нацисты, не дремлют, узнав в чем дело, пытаются их извлечь и убить. В конце концов, любовники, не имея сил, еды и устав скрываться, одеваются в костюмы тех памятных им времен: он в мундир нацистского офицера, она в платье «его сладкой девочки», и демонстративно идут по утренней Вене, на глазах у дождавшихся нацистов, где их и настигает смерть.

Я рассказал Марии всю эту киноисторию, и мы стали, под вино, шутливо придумывать, как мы будем здесь жить, а ее родители в роли врагов, или мои ревнивые приятели, будут пытаться извлечь нас из этого «логова распутства». Глядя на смеющуюся девушку, на слоистую воду за окном, на разбитые дороги, в грязи, лужах и ухабах, на всю эту распутицу, я вдруг с грустью подумал, что все равно однажды надо будет выходить из этого места в мир, а там будет другая распутица, в виде общественного мнения, кривотолков, сопротивления ее родителей нашему союзу: он тебе не пара, инородец, азиат, вдобавок из провинции, и многих других факторов, которые обязательно разрушат наш союз. Увы! Я знал об этом заранее. Но пока мы здесь, делал я опять радостное лицо, поднимая бокал, надо веселиться и наслаждаться друг другом – до забытья, до обморока, до сумасшествия, и плевать нам на то, что будет после!

НЕЗРИМЫЙ ЛЮБОВНИК

Все так и случилось. Я здесь пропущу взаимные претензии, советы родителей, наветы приятелей и подружек, ссоры, битье посуды, в конце концов Мария вышла замуж за выгодного жениха, а я вернулся домой в Алма-Ату. И опять же в поисках любви я начал встречаться с девушками, на этот раз была квартира, и я мог выбирать, и однажды выбрал, красивую, умную, образованную, тоже учившуюся в Москве, вдобавок из моей же физматшколы. И я по наивности думал, что наконец ответил на все свои проклятые вопросы, кого любить, и кто будет меня. И началась семейная жизнь, быт, отдельное проживание, родилась дочь, а дочь я именно и хотел, я бросил свое инженерство, пошел работать официантом, в кооперативное, только открывшееся, кафе, зарабатывал по сравнению с прежним огромные деньги, в общем, делал все, что требуется для молодой семьи. Но со временем я понял, как трудно жить с другим человеком, как конкретно с моей женой, так вообще с человеком. Здесь самое время вспомнить Марселя Пруста, которого я много после читал, уже профессионально занимаясь литературой, и для которого Вопрос о Другом пронизывает все его творчество. А именно (здесь и далее, из романа «Под сенью дев, увенчанных цветами», изд. «Азбука», 2018, пер. Елены Баевской):

«Видно мало кто понимает такое субъективное явление как любовь, и немногим дано понять, как возникает это дополнительное существо, с тем же именем, что знакомый нам человек, но другое, и состоящее почти сплошь из элементов, заимствованных у нас самих. И как осознать, что это другое существо, ничего общего не имеющее с тем, кто стоит перед нами, приобретает для нас такое непомерное значение?»

Как видится, Пруст вопрошает и утверждает, что то существо, которое мы любим и потому составляем, в эйфории, из своих же черт, не имеет никакого отношения к реальной женщине.  Так и я, влюбленный в девушку, ставшую матерью моего ребенка, придумывал, представлял ее совсем другой, а на проверку оказалось, что эта на самом деле чужая и чуждая мне женщина, всегда думает только о себе, всегда тянет одеяло только на себя, хотя всегда утверждает, что мы вместе. И это лицемерие меня просто поражало! В конце концов, поняв ее особенности, я стал отдаляться, уходить в свое, тогда я уже писал, значит было, слава Богу, куда уходить, я написал свои первые рассказы, и самое время было продолжить. Знаете, в мои студенческие времена ходил такой анекдот. Жене говоришь, что пошел к любовнице, любовнице сказал, что пошел к жене, а сам в библиотеку, и учить, учить, учить. Или чертить, чертить, чертить. Или писать-писать-писать, в общем, выбирай занятия согласно своим предпочтениям!

Так вот, спасаясь от противной реальности, я бросился читать и писать. К тому времени уже был написан рассказ «Правила Игры», в котором я выразил всю свою тоску по отцу, оставшемуся в далекой Корее. Мальчишке, безотцовщине, проживать свое детство порой неимоверно трудно, и я до сих вспоминаю те годы как какой-то концентрационный лагерь, где каждый день приходилось выносить унижения, оскорбления, издевательства, со стороны своих сверстников или старше, считавших, что они имеют большее право на жизнь в этом дворе, районе, городе, республике, по тем или иным причинам.

А еще у меня был готовый рассказ «Век Семьи», в котором я выразил всю свою тоску и отчаяние от такой семьи, какую имел. Вокруг меня был одни женщины: бабушка, мать и сестра. И это бабье царство я изучил до тончайших нюансов. В «Веке Семьи» я изображаю мать, которая тихо сходит с ума в своем гулком одиночестве. Отец ушел много лет тому назад, причем без положенных скандалов, просто вышел в подъезд покурить в домашних тапочках, и не вернулся. И это подкосило мать на всю последующую жизнь, и тихое ее сумасшествие, так думал сын, вероятно, как-то спасало ее от случившегося предательства.  Тем не менее он вызывает из другого города сестру, жившую там своей семьей, правда с мужем у нее тоже не заладилось. Молодая женщина приезжает и пытается навести порядок в их заброшенном доме, моет, драит, готовит, так, через быт – а как еще она может? – пытаясь исправить ситуацию, и снующие вокруг нее родные призраки, матери и брата, пока никак ее не смущают.  Наконец дом убран, чист, праздничный обед приготовлен, Сестра предлагает отметить День Семьи, во-первых, дабы вспомнить прошлое, ведь бывали в их семье и радостные дни, а во-вторых, выпить за их светлое будущее, она знает, все у них наладится, по крайнем мере, так должно быть.

Что и происходит, они за столом вспоминают, выпивают, закусывают, правда Мать, сославшись на усталость, все-таки уходит, а они, еще молодые и полные надежд, опять, вспоминая, смеются, веселятся, а после даже танцуют. Затем совсем поздно ложатся спать, но, не в силах заснуть, Сын вдруг слышит в доме какой-то странный звон, словно в доме звенит тишина, он встает, идет в дальнюю комнату, где спит Мать, и обнаруживает страшное. Боже! Мама подвесила себя к крюку, к потолочному небу, так решив покинуть эту землю, и теперь ничто не заставит ее вернуться обратно. И кажется, вот-вот и крышка потолка откроется! Сын, пораженный, не веря в случившееся, нервно размахивая непослушными руками, наконец снимает ее маленькое тело с крюка, несет в спальню, бережно кладет на кровать. Напротив спит сестра, которая пока еще ни о чем не знает, сам он садится между ними, и, дожидаясь рассвета, думает вдруг о том, что вот наконец наступил Век Семьи, о котором они мечтали с сестрой за праздничным столом, «когда все вместе», и теперь в этот предрассветный час они действительно вместе, и никто никуда не уйдет, мать, понятно, уже никогда, а сестра, проснувшись, не посмеет их одних оставить.

Таков этот рассказ о семье, или притча, которую я написал, видя, как мне, да и всем, несладко жилось в нашей искусственно склеиваемой семье, где старшие взрослые уже понимали всю силу мертвящей пустоты, обступавшей нас, а молодые еще в нее не верили. И причина этих распадов, пустот, разрывов, разлук, конечно, заключалась в нашей корейской истории. Переселение в Россию в конце 19-го века, попытки устроиться на Дальнем Востоке, вступление корейцев в Красную армию, корейцы-красноармейцы как первый корейский оксюморон, после – репрессии, тюрьмы, депортация в Казахстан и Среднюю Азию, и опять многотрудная жизнь на новом месте. Все это не могло не повлиять на те внутренние разрывы, которые я испытывал с самого детства. Так чем же я занимался в своем сочинительстве, вопрошал я в который раз?  Однажды я нашел ответ в блистательном романе Экзюпери «Цитадель», и вот эти драгоценные строки, привнесшие в мое сочинительство исчерпывающий смысл. И от экзальтации я напишу все с заглавной буквы.

«НО В ТИШИНЕ ПРИДУ Я. Я – НЕЗРИМЫЙ СШИВАТЕЛЬ. Я НИЧЕГО НЕ ПЕРЕМЕНЮ В МАТЕРИИ, ДАЖЕ НЕ ПОМЕНЯЮ ЛОСКУТЫ МЕСТАМИ, НО ВЕРНУ КАЖДОМУ ЛОСКУТУ ЗНАЧИМОСТЬ И СМЫСЛ. Я – НЕЗРИМЫЙ ЛЮБОВНИК, ПОМОГАЮЩИЙ СБЫТЬСЯ».

Как это было точно сказано про нас, коре сарам, с нашими лоскутами, разрывами, ранами и порезами, и лично про меня, пытавшегося своим писательством сшить или склеить эти лоскуты! Итак, я становился незримым сшивателем или любовником, помогающим сбыться – себе и своим соплеменникам! И тогда мне захотелось узнать их лучше, больше, поделиться наболевшим, тем более они находились рядом, в Алма-Ате, историческом центре корейской культуры, работали в Корейском театре, редакциях газеты и телевидения. И я пошел работать туда, и познавать, и в общей сложности проработал в этих корейских организациях около семи лет. Так что я могу в итоге сказать?

СОПЛЕМЕННЫЕ ПРИЗРАКИ

Я работал в корейском театре грузчиком, монтировщиком, звукооператором, в газете «Коре» корреспондентом, редактором, на телевидении в программе «Коре Сарам» брал интервью у корейских музыкантов, писателей, кинорежиссеров, писал сценарии, делал про них фильмы. И проработав там и там, везде добиваясь профессиональных успехов, я понял одну странную вещь о своих соплеменниках. Что касается духовных проявлений, то все они всегда боялись быть откровенными, осторожничали, недоговаривали, косноязычили, душевно скукоживались от задаваемых мною вопросов, в общем, были пугливыми призраками, изуродованными режимом. Так что многое мне приходилось додумывать и даже придумывать, готовя интервью, прямо за них. Но при всей этой призрачности, когда речь заходила о деньгах, о материальном, они тут же выказывали свою выпуклость, твердость, уверенность, даже алчность, просто агрессию. И этот диссонанс между духовным и физическим так и не нашел во мне никакого понимания.

Но больше всего меня поражали писатели коре сарам! Они могли говорить и писать о высоком, духовном, душевном, очень человеческом, но как только речь заходила о гонорарах, тут же протягивали свои лапы, иначе не скажешь, в порыве загрести как можно больше. И чем известней был писатель, тем большим он был, извините, жлобом или лавочником. И этот сугубо корейский оксюморон – высокодуховный лавочник, эх-ма! – опять же не находил во мне никакого объяснения. А вызывал только оторопь и смех, от такой ведь пошлости, фальши, уже гомерический, сардонический, истерический, безудержный до неприличия, и, очевидно, оздоровляющий. В конце концов я решил больше не работать со своими соплеменными призраками, чтобы просто не расстраиваться. И вообще закрыл бы эту тему для себя навсегда, если бы не встретил после достойных русских корейцев, которых просто не могло не быть. Их, как водится, мало, но они, слава Богу, есть, и именно они своим содержанием, своими делами, деяниями, вдохновили меня на дальнейшее сочинительство, во имя коре сарам.

ПАДЕНИЕ

К моменту полного разочарования в диаспоре, случился и крах семьи, то есть сначала кризис, потом ее полный распад. Жена с ребенком уехала за границу, а я с присущей мне лихостью бросился в загул. То ли праздновать долгожданную свободу, то ли горевать по поводу разлуки с любимой дочерью. И как это происходило, стоит для пущей наглядности описать, чтобы другим неповадно было.  Я пил каждый день, и сначала меня окружали старые приятели, коллеги, одноклассники, было тепло, уютно, душевно, много шуток и юмора, воспоминаний, потом публика необратимо менялась, кто-то кого-то приводил, сам уходил, поскольку не мог пить больше, и вместо знакомых рядом сидели уже какие-то чужие люди, похожие на бандитов, мошенников, хулиганов, соответственно с женщинами, как сказали бы сейчас, с низкой социальной ответственностью. Атмосфера за столом стояла уже какая-то мрачная, зловещая, истерическая, словно мы кого-то хоронили, или скоро похороним, – не меня ли? – а из дома регулярно пропадали драгоценные вещи, по утрам же я, все еще живой, привычно перешагивал через чужие тела, разбросанные по разным комнатам, словно убитых солдат, после боевого сражения. В конце концов, спустя полгода, я уже бродил по ночным улицам, мучимый вечным похмельем, просил или даже требовал у одиноких прохожих каких-то денег, нагло или заискивающе, бывало, получал в морду, падал в канавы, там же и засыпал, и все это, вполне вероятно, закончилось бы убийством, смертью, моим разложением, если бы не одна еще теплившаяся надежда на то, что у меня есть моя литература, мое сочинительство, которое однажды каким-то чудесным образом меня спасет. Но как мне было выбраться из этого многомесячного запоя? Вот в чем заключался вопрос.

Однажды я, как водится, проснувшись где-то на лавке в сосновом парке, побрел домой, шел, низко опустив голову, качаясь, и вдруг почувствовал чей-то взгляд, точно укол, я поднял глаза и увидел свою изумленную соседку, вероятно, шедшую за утренним молоком, самую сердобольную в доме, которая не раз меня выручала деньгами и очень жалела. Итак, мы встретились взглядами и в ее глазах я увидел такое неимоверное отчаяние и сострадание, что тут же понял, до чего я докатился, и мне стало страшно и стыдно за себя. Именно после этой потрясшей меня молчаливой встречи я начал восстанавливаться, приходить в себя, выздоравливать, бегать на стадионе, наконец сел за письменный стол с четким осознанием того, что со мной в течение года происходило. Я падал, падал и вот упал на дно, и теперь мне следовало подняться, и опорой, пока костылем, для этого физического и духовного подъема, мне послужило только мое сочинительство, одна моя литература.

ОДНА МОЯ ЛИТЕРАТУРА

Я перечитал все свои прежние рассказы, и особенно последний, написанный уже накануне развода, под названием «Костюмер». Читая его и редактируя, перепечатывая после рукопись на машинке, я опять, в который раз, понимал, как много отчаяния было в него вложено, и от своей неудавшейся семейной жизни, и от тех многочисленных в прошлом встреч, коротких романов, ничем никогда не заканчивавшихся: сначала нас вела страсть, потом разводило разочарование. В рассказе герой Костюмер влюбился в Актрису, поступившую в театр, которая за неимением квартиры живет прямо в своей грим-уборной. И по ночам, поскольку много работы, он в перерывах тайком приходил в ее комнату и в щелку подглядывал за ней, пораженный ее талантом и красотой. А иногда, набравшись храбрости, он тихо входил к ней, спящей, садился на краешек ее постели, и тихо пел ей о своей любви, о том, как страстно и преданно он бы ее любил, если бы это было возможно.

Актриса тем временем играла, талантливо, добиваясь успехов, ей давали главные роли, окружали толпы поклонников, поскольку все изголодались по настоящим кумирам, и прямо после спектакля, восторженный буйный народ уносил ее прямо на руках, – на приемы, в рестораны, на презентации. Однажды, к вящему удивлению Костюмера, Актриса просит его спрятать ее от безумных поклонников, которые гуляют уже по театру, стоят у дверей ее грим-уборной, стучат и ломятся в дверь, в общем жить ей никак не дают. И девушка признается, что давно знает об его чувстве, она все видела, как Костюмер проникал по ночам в ее комнату и тихо пел ей о своей любви.  Неужели? О, да! Она улыбается и даже смеется.

Тогда герой ведет ее тайными ходами вон из театра к себе домой, правда, там безумный отец, которого давно бросила жена, мать Костюмера, но ничего, он тихий и безвредный. Итак, Костюмер приводит Актрису к себе в дом, кормит ее, поит, кладет спать, а сам не спит, сторожит у дверей ее сон, и конечно опять грезит, мечтает о том, как бы они жили вместе. А утром, когда она просыпается, опять начинает волноваться и мучиться, что ж ему делать, – дать ей уйти, или оставить у себя. Но как? И в этих своих неразрешимых думах, помня горький опыт отца, он как бы теряет ум и ложится рядом с ней. И вот что происходит далее.

«Он затаил дыха­ние и обнял ее, впеpвые за всю свою жизнь, и, обнимая, вспоминал уpывками, что он здесь, да, что пpедставление уже начинается, что надо спешить и одеть ее в платье, котоpое он шил для нее все эти тpевожные сумбуpные дни. Когда он сжимал ее, она билась в его объятиях, тогда он пpосил, умолял ее немножечко потеpпеть. Но, стpанно, она никак не внимала его словам, капpизная сонная девочка, все пыталась выпpостать­ся из его pук. Тогда, потеpяв теpпение, он сжал ее изо всех своих сил, не оставляя на ней ни одного непокpытого места и, глядя ей в гла­за, уже веpил, видел, пpедставлял, как вот-вот вздpогнув, вдpуг замpет она, вся в сказочном мгновении пеpевоплощения, но уже не пеpед полным залом, а только пеpед ним одним».

Таким образом Костюмер обретает свою Любовь, пусть на мгновение, но этот миг равен вечности. Так же, как и прежде, в «Правилах игры», или в «Веке Семьи» мой герой пытался обрести любовь к отцу, к семье, и время, проведенное рядом с отцом, пусть его призраком, или в семье, да, распадающейся, являлось его настоящим – экзистенциальным! – временем. Таким образом, во всех своих произведениях, упомянутых и нет, я как автор и человек искал, имея печальный земной опыт, свою вечную любовь, свое личное время.

Далее, уже после распада семьи, я пишу огромный роман о поисках любви, «Треугольная Земля», где мой герой любовник, завязав отношения с девушкой, вдруг влюбляется в ее мать, вот такой жестокий треугольник, и все-таки с ней, преодолевая ее сопротивление, сближается, а дочь, узнав об измене, в отчаянии, просто исчезает. Оставшись вдвоем, они, проклятые преступники, какое-то время ищут девушку, но все бесполезно, словно весь мир, узнав об их смертном грехе, ополчился против них. Тогда молодой человек, испугавшись всего сотворенного, малодушно, трусливо сбегает от несчастной женщины. И в этом своем испуге-загуле, встречается с другими женщинами, не будучи в силах вернуться к возлюбленной.  Какое же наваждение вновь охватывает его? И здесь опять вспомним Марселя Пруста.

«Почему она представлялась мне такой красивой – не потому ли что я видел только мельком? Может быть. Прежде всего невозможность задержаться рядом с женщиной, страх никогда ее больше не встретить внезапно придают ей такую же прелесть, как далекой стране – наша болезнь или бедность, не дающие нам ее увидеть… И потом, если нашу фантазию подхлестывает желание невозможного, ее полет не ограничен реальностью встречи, при которой все как на ладони, и очарование незнакомки тем больше, чем быстрее она проходит мимо. Стоит только стемнеть, стоит только карете промчаться по сельской дороге или по городской улице, и вот уже каждый девичий торс, словно античный мрамор, исковеркан скоростью, уносящей нас вдаль, и затопляющими его сумерками, и на каждом повороте, из двери каждой лавки, разят наше сердце стрелы Красоты, той самой Красоты, о которой подчас задумаешься – а вдруг она плод нашей фантазии, вдруг это она, фантазия, придает красоту неуловимой, ускользающей, рассыпающейся на части незнакомке?!»

Итак, мой герой бежит за призрачной красотой, которая, вероятно, плод его фантазии, и в конце концов, предавший свою любовь, погибает от руки очередного обманутого им мужа. Наши произведения, истории, – это художественные свидетельства наших жизненных событий, побед и поражений с последующим глубоким осмыслением. Далее я пишу роман под названием «Голем Убывающей Луны», в котором мой герой, работая проводником в поезде, встречает в рейсе женщину, влюбляется в нее, а после борется за свою возлюбленную, поскольку она несчастна в браке, и в конце концов, преодолевая множество преград, ее отвоевывает. И так обретает свою любовь, посвящая ей всю последующую жизнь. Таким образом я показал, что встретил в земной жизни женщину, которая приняла и поняла меня, вопреки всем моим сложностям, я счастлив с ней, мы вместе уже 25 лет.

НАТЮРМОРТ С УШЕДШИМИ БЛИЗКИМИ

Наконец еще одно прозаическое произведение, написанное мной в 2016 году. Это повесть под названием «Натюрморт с Ушедшими Близкими». Дело в том, что у меня гостила в те времена дочь, приехав из Англии, находилась целый год, рисовала картины, она художница, мы много общались, вспоминали ее детские годы, и я однажды подумал, что было бы, если бы мы с женой не разводились, а жили бы одной благополучной с виду семьей. Результатом этих размышлений и стала эта трагическая повесть, в которой мать и отец главной героини девушки Кати, формально сохраняя семью, живут каждый своей личной жизнью, со своими партнерами. Борис создал успешную компанию, рекламируя богатых людей, бизнесменов, госчиновников, наворовавших на несколько поколений вперед, а Римма работает начальницей отдела в банке.

История начинается с того, что пропадает их сын, старший брат Кати. Вскоре выясняется, что Антон давно жил своей жизнью, бросил учебу в престижном институте, куда его устроили родители, и стал посещать актерскую студию, влюбился в руководительницу, а ее муж, попытавшись пресечь их отношения, в конце концов просто убил мальчишку. Ужас! Беда пришла в дом, причем потому что никто давно друг другом не интересуется, каждый живет своей жизнью, и гибель Антона лишнее тому доказательство.

Далее следует рассказ о бабушке, матери Бориса, у нее сложные отношения с сыном, а с невесткой вообще никаких, и потому она живет со своими призраками, ушедших друзей, но в главном, со своим почившим отцом, самым близким ей человеком. Однажды она посвящает внучку Катю в свой тайный и сказочный мир, и девушка, имея художественное зрение, легко видит всех ее призраков. Так они в конце концов дожидаются и виновника последних событий Антона, разговаривают, обижаются, укоряют парня в его тайной жизни, своеволии. В общем, с виду вполне мирное, хоть и потустороннее общение. Но затем происходит очередная ссора Бориса с матерью, после чего женщина идет на кладбище жаловаться отцу, что-то он давно к ней не приходил, и там, у могилы, после долго общения, призрак отца, пожалев дочь, наконец ее к себе забирает. К ужасу и скорби Кати! Ведь она остается на этой земле совсем одна! Нет, конечно, еще есть родители, но это для нее скорее призраки земного происхождения.

И вдруг, словно Бог услышал ее молитвы, мать и отец, разругавшись со своими сожителями, решают вновь соединиться, даже торжественно сообщают ей по телефону об этом. Катя воодушевлена, она готовит пирог и компот по бабушкиному рецепту и вообще эта встреча будет посвящена ее памяти. В назначенный день и час Борис и Римма приходят в бабушкину квартиру, где живет внучка. Но после нескольких минут вежливого общения родители опять начинают ругаться, цепляться, предъявлять друг другу претензии, вспоминать измены каждого, в конце концов бросаются друг на друга с кулаками, начинают драться. Катя в ужасе, она вбегает в комнату и разбивает огромный аквариум с диковинными рыбами, чтобы как-то их остановить. И останавливает, те успокаиваются, ерничают, просят у нее прощения, как малые дети, и еще просят попить воды, чтобы прийти в себя и остудиться.

Катя на кухне наливает в бокалы компот, и вдруг – о, Боже! – понимает, что сейчас они разойдутся и больше никогда, никогда не встретятся, так отец и объявляет, это слышно из комнаты, и значит она никогда их больше вместе не увидит. А ведь до этой встречи ее родные призраки, бабушка и Антон, интересовались, гадали, вместе с Катей надеялись, что, может, семья после этой встречи, пусть неполная, но все-таки восстановится. И тогда, чтобы сохранить семью, хотя бы в своей памяти, воображении, внутреннем мире, поскольку в земном это никак невозможно, она подсыпает им в компот яду… Ведь она, молодая художница, всю жизнь мечтала нарисовать их семейный портрет, но никогда не могла собрать родных вместе. Может, теперь наконец получится? Но уже, конечно, не семейный портрет, а – прости меня, Боже! – натюрморт с ушедшими близкими.

НОВЫЙ МИР

Итак, убивая своих родителей, как бы зловеще это ни звучало, моя героиня Катя пытается сохранить семью, и очевидно, в своем внутреннем мире их сохраняет, оставив там, во внешнем, лишь пустые оболочки. И вместо того чтобы разделить с читателем ужас, который я сам и сотворил, я лучше перейду на другой, более глубокий уровень читательского восприятия и спрошу: разве не этим я, автор, на протяжении 30 лет занимался? А именно, с детской наивностью исправлял земных людей, если они были злыми, делал их добрыми, если грубыми, делал чуткими, тонкими, нежными, всегда находя объяснение, почему они такими несчастными оказались. Ибо всех нас, землян, можно и должно понять! Таким образом, я создавал новое человечество, уже на своей сокрытой земле, в своем особенном мире, где все мои герои исправляли свое именное несчастье, так же как девушка Катя, героиня моей повести, «переводя» родителей в свой внутренний мир, лишала их суетности, злобности, мелочности, алчности, похотливости, или тех свойств, которые люди приобретают на этой земле. Увы!

И делал я это последовательно, завороженно, восторженно, не в силах оторваться от таинства, на протяжении долгих десятилетий, чтобы однажды сказать себе и Богу, своему роду и племени, своей многострадальной диаспоре, что я построил Новый – вы слышите? – Мир, альтернативный земному, где все мои герои будут счастливы. При этом из произведения в произведение я обретал свою любовь, уже не земную, всегда конечную, а вечную, ибо это была Любовь к Творчеству. А также обретал Свое Время, которое измерялось теперь только моими произведениями, а не внешними факторами, и которое я безоглядно посвящал объекту своей страсти и любви, Ее Величеству Литературе. И потому мое время лишь укрепляло мою любовь, вопреки земному закону об ее угасании, а чувство в свою очередь одухотворяло мое время, делая его живым, благородным, исполненным созидания. И в результате я – итак, мораль сей басни такова! – вооруженный Любовью и Временем, строил дальше свой Мир, или создавал свою Красоту, возводя ее небесным куполом над землею, чтобы она своими сияющими звездами указывала путь моим читателям, дорогу к истине, по которой самые храбрые, как завещал нам Марсель Пруст, пойдут вперед до бесконечности.

22.06 – 15.10.20

***

Мы в Telegram