Михаил Пак. Сны о России

5. Я родом из СССР

Зачастую, в своих встречах с читателями и интервью с журналистами, я начинаю со слов: «Я родом из Советского Союза…» Что я вкладываю в них? Не говорит ли во мне ностальгия по прошлому, по СССР? Может быть. Почему нет? Ностальгия – это не обязательно тоска по прошлому, признак старости или что-то другое в этом роде. Мои чувства, правда, можно назвать как ностальгия. Ностальгия, но не по прошлому, а по утраченному прекрасному будущему, которое могло бы стать продолжением Великого Союза.

Нынче только ленивый не ругает и не поносит времена СССР. Я не из тех. Ругать Великую державу, в которой жил, это всё равно, что плевать в колодец, из которого ты пил воду.

Моё детство было послевоенное, голодное. Многого не хватало. С ребятами мы катались зимой на обрезках камыша, приспособив их вместо коньков, привязав бечевкой к башмакам.

Одиннадцатилетним мальчишкой, вместе со взрослыми, я ликовал, глядя в экран черно-белого телевизора – полёт Юрия Гагарина в космос! Какой это был всенародный восторг! Люди на улице обнимались, плакали, стихийно собирались во дворах, накрывали столы, устраивали сабантуй, каждый нес, что мог, кто лепешки, кто селёдку, кто сухофрукты, кто банки с соленьями, водку… Люди не скрывали своих чувств, ощущали единение с огромной страной! Позже я узнал, что в тот памятный день 12 апреля 1961 года, поэт Олжас Сулейменов написал поэму «Земля, поклонись человеку!», посвятил её Гагарину.

Там есть такие строки:
«…Это было победой.
А ты оторвал от земли,
От родной.
От зелёной
Историю человека,
Осветил её пламенем
Тайны космической мглы.
Это стало началом
Второго
Великого
Века».

Потом полетят в космос Герман Титов, Андриан Николаев, Павел Попович, Валерий Быковский, первая женщина-космонавт Валентина Терешкова…. Первый выход человека в открытый космос Алексея Леонова…

Нынешнее время сурово. В сознании людей размывается настоящее, а истинное заменяется золотым тельцом. Оттого память моя всё чаще возвращается к «Весне на Заречной улице», где «Был месяц май» и в «Чистом небе» «Летят журавли»…

Еще недавно в единой семье с Россией процветали национальные культуры. И люди были, что надо! Эмиль Лотяну, Евгений Дога, Арам Хачатурян, Ходжакули Нарлиев, Ильёр Ишмухамедов, Витаутас Жалакявичус, Толомуш Океев, Михай Волонтир, Светлана Тома, Иван Миколайчук, Богдан Ступка, Майя Аймедова, Дилором Камбарова, Суйменкул Чокморов, Татьяна Турсунбаева… Не говорю уже о прибалтийских артистах – там золотая россыпь – их любила вся страна: Вия Артмане, Донатас Банионис, Эльза Радзиня, Регимантас Адомайтис, Юозас Будрайтис, Альгимантас Масюлис, Лембит Улфсак, Ивар Калныньш… Многие до сих пор помнят многосерийный фильм «Долгая дорога в дюнах» с Лилитой Озолиня и Юозасом Киселюсом в главных ролях. А Юри Ярвет, сыгравший в фильме Григория Козинцева «Король Лир», он же лучший король Лир всех времен и народов!

Советское время было золотым веком литературы! Михаил Шолохов, Алексей Толстой, Андрей Платонов, Михаил Булгаков, Анна Ахматова, Александр Грин, Александр Твардовский, Борис Пастернак, Виктор Астафьев, Валентин Распутин, Василь Быков, Фазиль Искандер, Василий Белов, Юрий Казаков, Василий Шукшин, Владимир Солоухин, Александр Вампилов, Евгений Евтушенко, Роберт Рождественский, Андрей Вознесенский, Белла Ахмадуллина, Ион Друцэ… Через русский язык выходили на мировой простор Чингиз Айтматов, Абдижамил Нурпеисов, Расул Гамзатов, Кайсын Кулиев, Давид Кугультинов…

Они были и есть. И впредь останутся – в истории и в памяти людской.

Стиляги. Сейчас мало, кто скажет, что это такое.

Я был стилягой, носил яркую цветастую рубашку и брюки дудкой. И волосы, напомаженные бриолином, собирал копной на макушке а ля Пресли. Стиляга – это выражение свободного духа и стремление к синему горизонту! В нашем братстве не было никакой агрессии и ничего похожего на пошлятину. На девушек мы смотрели с замиранием сердца и не позволяли себе грубостей в их адрес.

Тогда попросить соли или спички у соседа было явлением обычным. А сейчас разве можно такое представить?

90-е годы называют лихими, а для меня они – трагические. Страна лежала в руинах, люди вокруг, от перелома души, безнадёги, умирали кучами, валились, точно деревья, спиленные у основания. Заводы стояли, закрывались детские сады, царила безработица, вчерашние профессора торговали шмотками, лютовала преступность. Выходя из дома, я не знал, вернусь ли живым домой. Окружающая атмосфера притупляла у многих, как и у меня тоже, инстинкт самосохранения.

Слава Богу, нынче в России потихоньку всё налаживается. И наладится! Но недовольных – пруд пруди. Они либо провокаторы, либо беспамятные. Так и хочется спросить – вы забыли, как было в девяностых?!

А еще этот коронавирус проклятый появился. И как говорит наш президент, – мы одолели чуму, одолели фашистов и с этой заразой справимся!

Справимся, непременно!

6. Боря Чугунов

В молодые годы я много путешествовал по Союзу. И везде, где бы ни оказался, я разговаривал с людьми на русском. Русский язык являлся уникальным проводником общения между людьми разных национальностей, он имел повсюду основополагающее и скрепляющее свойство. Помнится, на улице Риги, я встретил группу ребят из Армении, у нас завязалась беседа, говорили ребята по-русски с большим акцентом, но между собой они, чтобы не обидеть меня, тоже разговаривали на русском.

Тогда было всеобщее братство.

Окончил я художественное училище в городе Душанбе в 1970-м, в том же году умер мой отец. А осенью меня призвали в армию. Пока служил, мои дядья забрали мою маму с детьми к себе на Украину. Жили наши в поселке под названием Понизовка, расположенном на окраине небольшого городка. Понизовка имела статус совхоза, где были теплица, пчелиное хозяйство, сельхозтехника, трактора, сеялки, комбайны и обширные угодья под кукурузу, подсолнух, сорго. Там же на выделенных полях мои дядья и два моих старших брата выращивали лук и бахчевые. Начальство совхоза предоставило моим родным и другим приезжим корейским семьям дома. Забегая вперед, скажу, что корейцы в те годы снабжали луком всю Украину, и даже вывозили его в другие республики.

Когда я после армии приехал в Понизовку, то обнаружил, что один из моих братьев уже обзавелся семьей, женился на местной украинской девушке, красавице Любе.

Вскоре я устроился оформителем в железнодорожное Депо. Ходил я на работу всегда пешком через городок, по пути изучая украинский язык посредством чтения крупных надписей на зданиях. Например, вывеска ИДАЛЬНЯ означала СТОЛОВАЯ. А ПЕРУКАРНЯ переводилась как ПАРИКМАХЕРСКАЯ. У вокзала находился маленький рынок, там, общаясь с бабками-торговками, мой словарный запас пополнялся. Цыбуля – лук, картопля – картошка, буряк – свекла, гарбуз – тыква. Но баклажаны торговки почему-то называли синенькими. «Дайте мне синеньких килограмм, – говорил я, возвращаясь домой. – И один гарбуз».

Будучи в Таджикистане, я знал таджикский на бытовом уровне. Приехав на Украину, я увидел, что весь местный люд хорошо знает русский, но я поставил себе цель непременно выучить певучий украинский, который мне очень нравился. Запоминать новые слова было не трудно. До свиданья! – До побачення! Женщина – Жинка. Мужчина – Чоловик. Девушка – Дивчина. Парень – Парубок. Любовь – Кохання. Очень красивая девушка – Дуже гарна дивчина.

Учить язык можно было по популярной песне «Червона руту», которую пела София Ротару. Я выписал слова песни на листочек и напевал.

Ти признайся мени
Звидки в тебе ти чари
Я без тебе вси дни
У полони печали
Може, десь у лисах
Ти чар зилля шукала
Сонце руту знайшла
И мене зчарувала?

Червона руту
Не шукай вечорами,
Ти у мене едина
Тильки ти, повир
Бо твоя врода
То е чистая вода.
То е бистрая вода
С синих гир…

В Депо моя мастерская находилась на первом этаже административного здания. А за стеной был огромный цех, где трудились рабочие в спецовках, вымазанные мазутом. В цех вкатывали обшарпанные товарные вагоны, с них убирали колёсные пары, с помощью крана ставили вагоны на специальную платформу и меняли деревянную обшивку. У себя в мастерской я слышал неумолкающий грохот железа с ремонтного цеха.

Я оформлял Красную комнату, рисовал плакаты, в праздники писал транспаранты на алых полотнищах. Чтобы как-то скрасить тяжелый труд рабочих, мне пришла в голову идея расписать стену клуба масляными красками – нарисовал пейзаж с березовым лесом и синей речкой. Начальство поощрило меня трёхдневным отпуском, который я использовал для путешествия в Карпаты, заезжал в города Черновцы, Ужгород, Хуст. В маленьком, уютном городке Хуст я устроился в гостиницу. Рядом была граница с Румынией и Венгрией. За городом высились живописные горы и текла река Тисса. В этих местах снимали фильм «Над Тиссой», в юношестве я смотрел его несколько раз, там снимались артисты Афанасий Кочетков, Валентин Зубков, Татьяна Конюхова. Фильм о пограничниках, шпионах и о любви. Кочетков играл пограничника, а Зубков – шпиона. Герой Кочеткова любил девушку, которую играла Конюхова, а герой Зубкова под видом любви к девушке, вынашивал свои коварные темные делишки. Назад я поехал через Полтаву, заглянул в село Великие Сорочинцы, где каждый год в конце лета проводилась «Сорочинская ярмарка», воспетая еще великим Гоголем. Я не уложился в срок, захватил лишний денёк, но начальство меня простило.

Как-то раздобыл я в Депо ржавый полутораметровый железный лом, принёс домой, почистил наждачной бумагой и соорудил во дворе турник. Когда выпадало свободное время, я занимался на турнике с разными упражнениями, – подтягивался, делал подъем разгибом, переворот вперёд и прочее.

Однажды вечерком, когда я занимался на турнике, по улице мимо проходил парнишка, он подошел ко мне, понаблюдал. И говорит:

– Можно мне спробувати?

– Конечно, – отвечаю.

Парень ухватился за турник, подтянулся несколько раз, сделал подъем силой. И спрыгнул, тяжело дыша:

– Всё. Не могу больше. Я це умел робити в армии. Важко без тренування.

Парень говорил со мной на суржике. Загорелое продолговатое лицо, каштановые волосы. Лет восемнадцати-девятнадцати.

– Тебя как звать? – спросил я.

– Борисом. Боря Чугунов.

– А меня – Михаилом.

– Будем знайомы, – сказал Боря. – Я в теплице працюю. А живу в конци села за ричкою.

Мы поговорили с ним еще немного, и Боря ушёл неспешной переваливающейся походкой. С тех пор мы с ним стали часто видеться. Местные ребята мне говорили, что Боря маленько тронутый умом, что его в армии, где процветала дедовщина, побили, и он лежал в госпитале. После чего Боря стал плохо понимать армейские приказы, и его комиссовали. Но я не замечал за ним ничего такого, парень как парень, немногословный, застенчивый, с грустными карими глазами.

В выходные дни, с этюдником на плече, я уходил на этюды. Писал окрестные ставки, то есть, пруды. В прудах плавали домашние гуси и утки, но были пруды тихие с прозрачной водой и плакучими ивами по берегам.

Боря находил меня у пруда, пишущего этюд. Я не знал, как это ему удавалось. Ведь прудов за селом было множество. Но Боря непременно разыскивал меня, садился неподалеку под тенёчком, чтобы не мешать мне, и перочинным ножом стругал палку.

Однажды Боря, сидя под деревом, запел тихо себе под нос. Голос его был низкий, бархатный. Песни, которые он пел, судя по всему, были старинные, народные. Современные-то были все на слуху.

Я его окликнул:

– Боря! Это нечестно! Ты себе поешь, а мне не слышно. Громче можешь?

Парень тотчас смутился:

– Нет, Михайло, я погано спиваю. Не буду.

– А мне нравится. Давай, Боря, продолжай. Это ты украинские, народные, поешь?

– Мене бабушка навчила спивати. Она богато песен знае.

– Вот и хорошо, – настаивал я. – Пой. И мне рисовать сподручней.

Боря молчал некоторое время, потом затянул. Чуть громче чем прежде. Пел красиво. Я заслушивался, забывая об этюде.

В следующие разы всё повторялось. Боря находил меня у ставка и сидя в тенечке, пел. Этих песен у него была целая кладезь. О любви, природе. Теперь, по прошествии времени, мне не вспомнить всего того, что пел Боря. Но одна песня его прочно засела в памяти.

Ридна мати моя, ти ночей не доспала,
Ти водила мене у поля край села,
И в дорогу далеку ти мене на зори провожала,
И рушник вишиваний на щастя дала…

О родителях я Борю не спрашивал, он жил с бабушкой в белой хате, крытой черепицей. Калитка, чистый дворик, огород. Иногда я заходил к нему. Старушка радушно говорила:

– Заходь в хату, Михайло, я тоби молока налью. Боря скоро буде.

Уютно в хате, в красном углу иконка, печь выбеленная, стол с красиво вышитой скатертью. В комнате Бори кровать с лоскутным покрывалом, тумбочка с будильником, на стене мой подаренный этюд с прудом, в рамочке.

Спустя год, одержимый кинематографом, я поехал поступать в Москву во ВГИК, там уже учился мой друг, однокурсник по художественному училищу, Абдусалом Абдуллаев. После провала экзаменов, я поехал в Киргизию, во Фрунзе (ныне Бишкек), работал там на киностудии. Штурмовал я ВГИК ещё. Познакомился при очередной попытке поступить с Сашей Беляевым из Урала, мы с ним ездили на экскурсию в Загорский монастырь. Саша после того, как я, отчаявшись, махнул рукой, ещё несколько раз поступал. Откуда была у нас эта неуемная жажда – оказаться во что бы то ни стало в стенах ВГИКА? Желание изменить мир, внести в кинематограф нечто своё сокровенное? Конечно! К чему тогда огород городить? Но я думаю – нас подстегивала ещё мальчишеская дерзость, вперемешку с бесшабашностью.

Сейчас Саша Беляев известный в России художник.

На Украину я вернулся через пять лет, когда мне исполнилось двадцать восемь. И узнал печальную новость – Борю Чугунова убили. Год назад. Его нашли под мостом, избитого и порезанного ножом. Он ещё был жив, умер в больнице. Бабушка его не вынесла горя, слегла и тоже умерла.

Кому помешал этот парень с чистой душой и добрым сердцем?!

По-прежнему, он в памяти моей, – сидящий в тени ивы и тихо напевающий старинные украинские песни.

***

Источник: Mikhail Park

Мы в Telegram