И все-таки я не политик… Одиссея корейского диссидента 1957 г. Мен Дон Ука

6 мая в Москве скончался выдающийся театральный режиссер, драматург, педагог и поэт, Заслуженный деятель искусств КазССР Мен Дон Ук. Памяти Мен Дон Ука интервью Валентина Цоя из «Записок московского корейца» «И все-таки я не политик… Одиссея корейского диссидента»

Валентин Цой

В 1957 году группа выпускников  московских вузов, граждан Республики Корея решила не возвращаться на родину и попросила политического убежища в СССР. Это было неслыханно — с такой просьбой выступили товарищи из братской социалистической страны!

То было время хрущевской оттепели.  Уже прозвучал XX-й съезд, по рукам ходило закрытое письмо,  мы жадно впитывали слова  «культ личности”, «волюнтаризм», «волевые решения». Нов кабинетах начальников с портретов ещё  грозно улыбался Сталин, нерушимым казался социалистический лагерь. Хотя отдаленным предзнаменованием уже прогремели  выстре венгерских событий. Насс тогда уверяли, что это банда фашиствующих молодчиков, ничего общего не имеющая с венгерским народом.

Пступюк студентов взбудоражил нас, советских корейцев, как первый акт пробуждения национального и политического самосознания. Мы с тревогой ждали — что будет?Да и не только мы. Казалось, весь миро затаил дыхание — как поступит Хрущев, только что публично осудивший сталинизм.

Мен Дон Ук —  непосредственный участник тех событий, выпускник режиссерского факультета Государственного института театрального искусства (ГИТИС) им. A.B .Луначарского — вспоминает:

— Я родился в 1931 году в небольшой деревеньке Кинче, что почти на  границе с Южной Кореей, в обычной крестьянской семье. Из  далекого детства остались в памяти литературные вече­ра, которые  устраивал богатый муж моей тёти, как потом выяснилось, человек высокой культуры,  получивший образование в Японии. Для меня, крестьянского мальчишки, эти вечеринки, где соревновались в стихосложении и других интеллектуальных упражнениях, были настоящими праздниками, где влаетвовали ум, красота, веселье. Естественно, я сам пробовал потихоньку писать. Однажды дядя, прочитав мои стихи , сказал: «У тебя получается».И  стал давать мне книги, которые я жадно и с благоговением изучал.  Мне тогда было лет 9-10. Это было  мое первое соприкосновение  с искусством.

В 1945 году Красная Армия освободила  Корею от японцев, к власти  пришли коммунисты. В гогороде, Санджине, где я учился в средней школе, шло резкое разделение общества. Я активно участвовал в этих событиях, стал членом Северо-Западного союза молодёжи, террористической организации, котрая акгивно поддерживала Ли Сын Мана. Два раза пытался бежать в Южную Корею, был схвачен и посажен в тюрьму. Перенес все ужасы заключения, морально­го унижения и физического воз­действия, видел ежедневную смерть сокамерников. Потом нас по этапу переслали на каторгу в угольные шахты Ауди. Там были еще более нечеловеческие условия и адский труд. Все заключенные, с которыми я работал, были поли­тическими. Но мы были уже слом­лены и думали только об одном — как бы выжить.

В 1950 году, когда началась война, тех, кто был осужден на срок менее пяти лет, направили на фронт. Так я попал в армию. Тогда армия мне показалась раем, я был жив, был свободен. Я стал хоро­шим солдатом, забыл про полити­ку. Вскоре мои исполнительность и сообразительность были замече­ны и меня направили в офицерс­кую школу артиллерийских свя­зистов. Три месяца я обучался в Китае, потом вернулся в свою часть воевать.

— Не припомните, где?

— Как не помнгь! Например, высота 1211, здесь большие бои шли, в Южной Корее до сих пор помнят. Однажды, когда наступило затишье на фронтах, меня вызывает политрук  и  приказывает организовать самодеятельность. Приказы не обсуждают. Книг у нас не было и я решил сам написать пьесу о нашем военном житье-бытье. Сказано-сделано. Написал, поставил. Пьеса  «Три друга» понравилась командованию. Нас направили на  всеармейский конкурс, там занимаем призовое место. Дальше — больше приказывают уже в масштабах дивизии  создать самодеятельность, и не только театральную, но и с хором, танцами. Создаю. Как-то в дивизию  приехал командующий фронтом. Решилиего развлечь, показать нашу самодеятельность. Как назло заболел главный герой, пришлось самому играть Я не помнил точно слов, нес отсебятину неправильно перемещался и в конце концов в азарте атаки  свалился на голову командующему, который, как и подобает, сидел в первом ряду.  Сейчас это смешно, но в :той обстановке, в те времена можно было ожидать самого худшего. Я сильно  перепугался, когда меня вызвали к командующему. «Я с большим интересом смотрел спектакль. Спасибо. У тебя талант. Ты должен учиться. Мы решили направить тебя в Советский Союз».

Так моя жизнь ещё раз дала  крутой виток. Меня отправляют  в Пхеньян. Два месяца я готовлюсь. Сдаю экзамены, прохожу конкурс, оформляю документы. Единственная моя печаль — я не попращался с домом. Там остались  мама, три младшие сестры.  Я помню, когда меня арестовали, они  прибегали к тюремным воротам, стучали ногами, бросали камни… И потом всю жизнь на мне  будет висеть крест, что я нарушил наши традиции — не смог  помочь матери  растить младших.

В ноябре 1953 года я приехал в Москву,  в Государственный институт театрального  искусства им. Луначарского.

— У ког на курсе учились?

— У Алексея Дмитриевича Попова, вместе с сыном Андреем Поповым,впоследствии народным артистом СССР, главрежем  Центрального театра Советской Армии (ЦТСА).

— И как же вы постигали науку искусства? Искусство со­вершенно другой культуры, дру­гих образов, представлений, где, например, ремарка «народ безмолвствует’* считается гени­альной, между тем она не до каждого русского доходит. Но вы языка даже не знали. Как вы смогли?

— Мы трудились. Учеба для нас была тяжелейшим трудом, проди­рались через непонимание, отчая­ние, окружение другого мира.

— Со своими земляками об­щались?

— А как же! У нас была парт­ ячейка, где-то человек двадцать, студенты художественных вузов — Всесоюзного института кинема­тографии (ВГИКа), Консервато­рии, Балетного училища, Суриковского и ГИТИСа. Я был зам. секретаря (в партию вступил еще на фронте). Мы, как и вы, на парт­собраниях настойчиво занимались идеологией и текущей политикой. Казалось, и минуты нет для свобо­домыслия. И тем не менее демо­кратические веяния в обществе не могли не повлиять на наши умонас­троения. Мы все чаще и чаще примеряли и сравнивали полити­ческие одежды и лозунги КНДР и СССР эпохи культа. Несмотря на критический настрой у меня и в мыслях не было эмиграции, слиш­ком многое меня связывало с роди­ной, слишком много я там оставил. Здесь была все-таки чужая страна, хотя и с головокружительным во­льным ветром оттепели.

Но вот, будучи почти выпуск­ником, на 4-м курсе, я был вдруг приглашен на киностудию им.Горького для, как сказали, для пе­ревода текстов к документальному фильму. Дело в том, что к 40-летию Октября в Союзе выпустили фильм о победном шествии социа­лизма по всему миру. Там были документальные кадры почти о всех вождях — Димитрове, Беруте, Ульбрихте, Мао и др., а о Корее только несколько кадров, где ка­кой-то крестьянин обрабатывает рисовое поле. У нас решили испра­вить эту оплошность, нашли похо­жего на вождя актера Бяо, и ре­жиссер Чон Тум Че снял художес­твенную ленту о его славном тру­довом и боевом пути. Теперь надо было вмонтировать эти кадры в документальную ленту, причем предстояло убрать около 40% оригинала, чтобы вложиться в 1,5- часовой фильм. Вся эта операция проходила под строжайшим сек­ретом. А как у нас умеют хранить- хоронить тайны? К примеру, ре­жиссера Чон Тум Че и министра культуры Хан Сон Ля, который дал указание снять фильм, потом расстреляли.

Я был в панике. Как посту­пать? И отказаться нельзя, и при­нимать участие в фальсификации я не мог. Я был молод, безрассуден, пошел к директору киностудии: так, мол, и так — не хочу. Директор откровенно рассмеялся — причем здесь твое «не хочу»? Корейские товарищи обговорили все в ЦК партии, там приняли решение, дали указание, а ты — «не хочу». Я опять:   «Как после XX съезда, после таких выступлений я могу зани­маться подлогом? Если соглашусь,  я не смогу быть больше ни худож­ником, ни писателем. Видно, что-то в моих словах было убедительным. Он закрыл глаза, помолчал и сказал: «Ступай, завтра можешь не приходить».

Конечно, этот фильм смонти­ровали, нашли советскую кореян­ку, и она сделала все, как надо. Лента имела большой успех на родине. А я влип в историю. Домой я себе пути отрезал. Здесь я тоже никому не нужен без прав, без гражданства.

И тут взбунтовались студенты ВГИКа — И Ген Дин, Чу Гу Гын, Тен Чу, Ян Вон Сик, Ким Джон Гун, Хан Тя, Хо Чи Пэ, Чон Ти Ю и другие. К нам примкнул сам посол КНДР И Сан До. Это было уже массовое политическое вы­ступление. Мы написали письмо в ЦК, где объясняли, почему не мо­жем принять существующий режим и просим политического убежища. Надежд на положительное реше­ние было очень мало. Случай был в истории социализма беспреце­дентный. Мы постоянно жили в страхе, что вот-вот придут за нами, арестуют, передадут в Ко­рею. А тут еще надо было опасать­ся корейских служб, которые прямо-таки охотились за нами. Так был схвачен и упрятан Хо Дин. Ему удалось бежать через окно в туалете посольства. Это отдельная целая история.

Но уже было брошено обвине­ние культу личности. На нас как бы проверялась искренность заяв­лений. Нас оставили в СССР. Более того — выдали виды на жительство, по­обещали работу по специальности в любом городе, кроме Москвы, т.к. здесь не могли гарантировать безопасность. Международный Красный Крест предоставил нам пособие как политэмигрантам. Большинство из нас выбрало Ка­захстан, Алма-Ату.

Так жизнь моя сделала еще один крутой виток.

Как складывалась жизнь в Казахстане? Какова жизнь полит­эмигранта. Мы знали, что обрек­ли себя навеки на разлуку с роди­ной, с родными. Мы часто собира­лись вместе, как все юные клялись в вечной дружбе, верности, часто вспоминали родину, делились успехами, бедами, помогали друг другу. Это несколько помогало переносить разлуку. Но чувство безысходности было постоянным. От него никуда не денешься, оно давило, угнетало. Тут можно было и запить, и с ума сойти. Со време­нем начали пересиливать буднич­ные заботы. Многие поженились, приняли гражданство, даже в пар­тию вступили, поменяли взгляды на жизнь, на политику. Мы стано­вились другими. И теперь, когда стало возможным создать свою общину, землячество, тех студен­тов, того духа уже не было. Это обидно.

— Как сложилась ваша твор­ческая судьба? Получилась? Как вы считаете?

— Творческая судьба. Как ска­зать. Вроде, как художник я сумел себя реализовать. Поставил более .120 спектаклей (надо покаяться, что были проходные, по указке ЦК и Министерства культуры), работал долгие годы главрежем в нескольких театрах, возил спек­такли и в Москву, в Кремлевский Дворец, однажды на конкурсе даже вошел в пятерку лучших ре­жиссеров страны.

Помимо театра преподавал в институте мастерство актёра,  вёлказахскую, русскую, корейскую группы. Мои лучшие ученики со­ставляют сейчас ядро труппы Ка­захского драмтеатра. И в Корейс­ком тоже. Воспитанники работают режиссерами и главными режиссе­рами в Гурьеве, Семипалатинске, Караганде, Чимкенте, Алматы, Кзыл-Орде и др. городах. В Ко­рейском театре я работал шесть лет, писал и ставил пьесы «Же­нитьба Макто», «Эран», «Чунь Ян Сен», «Вернись, любовь моя», «До­рога на север» — история переселения корейцев в Россию. Эту вещь издали в Республике Корея, «Жизнь с улыбкой» тоже издали. Для Казахского театра я написал «Стрелу Махамбета», долго шла на сцене, «Алматинская баллада» о мальчишках, не вернувшихся с войны. Помню, тогда пришлось много потрудиться, собирая мате­риал. Сборник стихов выпустил «Вечный спутник» в переводе на русский. И еще что-то, всего уже и не упомнить. Так что в творчес­ком отношении жаловаться не приходится. Но не проходит в душе тоска, что творю не для сво­его народа, что вынужден всю жизнь прожить вне родины.

 

— Простите, я снова вернусь к языковой проблеме. Вы доста­точно хорошо для общения вла­деете русским. Но искусство, ре­жиссура, там же надо переда­вать, учить актера таким тон­костям! Вы рассказывали, как учились, не зная языка. Но вот приезжаете в Казахстан, не зная казахского, плохо владея рус­ским, начинаете работать-c та­ким капризным народом как артисты, преподаете мастерство актера казахам, русским, корей­цам. Как вы могли их убедить без языка «умереть» в режиссу­ре?

— Я расскажу два случая. В Алма-Ату как-то приехал по рас­пределению молодой режиссер из Ереванского театрального инсти­тута. Направили в Русский драмтеатр. У него пошло туго на почве языкового барьера, и он пожало­вался в Министерство культуры. Там ему посоветовали: «В Казахс­ком национальном театре главным режиссером работает кореец, ко­торый не знает ни русского, ни казахского. У него дела идут. Сходи, поговори». Он был на наших занятиях, мы с ним потом подру­жились.

И еще. В Сеуле, куда меня пригласили читать лекции, мне захотелось утереть нос воспитан­никам Парижа и Лондона, кото­рые ужасно кичились своими дип­ломами. На постановку дипломно­го спектакля со своими выпускни­ками обычно они брали год. В случае удачи спектакль давали на центральной сцене Сеула. Я по­спорил, что поставлю за семь дней «Короля Лира», и ничуть не хуже.

И гонка началась!

В первый день я собрал труппу , распределил роли и отправил до­мой с заданием — завтра принести по пять мешков, обожженных па­яльной лампой, и по 10 метров канатов и веревок. На второй день мы шили балахоны и обустраива­ли сцену веревками и мешковиной. Поздно вечером примеряли одеж­ды, а когда вышли на сцену с декорациями, ребята вдруг почув­ствовали ауру, поверили в успех.

День и ночь они учили роли. На четвертый день начались репе­тиции. Они заныли — не все выучи­ли, не знаем. Я стал втолковывать, что текст — это еще не роль, что слово — не самое главное, ты зна­ешь образ, его мысли, поступки и, когда войдешь в роль, ты сам заго­воришь текстом, просто лучших слов не выдумаешь. Играй, коро­че. Ну, а за мной было показать свое видение этой древней исто­рии. На седьмой день у нас был прогон, генеральная репетиция. Слухи о необычной постановке уже расползлись по столице, при­шли помимо всего института еще множество театральных деятелей, ажиотаж был невероятный. И ре­бята меня не подвели, играли вдох­новенно, азартно. Мы победили. Через месяц наш «Лир» пошел на центральной сцене. Вам теперь понятно, как я работаю с артиста­ми?

— Фантастика! Совершенно ничего не понятно! Впрочем, как и вся ваша жизнь, которая никак не укладывается в наши представления о  застойных годах.

— Как сейчас живете?

— Сейчас живем, как все. Жена, трое сыновей, все строители, МИСИ (Московский инженерно-­строительный институт) позаканчивали, работают успешно, нашли себя. Трое внучек, вот радость, вожусь с ними, дом, хозяйство. Один в поле — не воин, одно дерево — не лес, так и режиссер: без теат­ра — не режиссер. А хотелось бы еще. И если появится корейский театр, труппа, я бы взялся порабо­тать. Силы есть пока. Много пишу. Вот один роман закончил. Другой пишу, есть контракт с сеульским издательством.

Ну все, хватит, пойдем за стол, хозяйка заждалась.

Жена Тая, российская кореян­ка, окончившая в свое время Мос­ковский институт тонкой химичес­кой технологии им.Менделеева, делит с мужем все перипетии судь­бы с тех далеких 50-х годов, со­хранив женственность и доброже­лательность. Наверное, ее ин­тервью было бы не менее волную­щим. С русским гостеприимством она угощала настоящим корейс­ким застольем, при воспоминании о    котором у меня и сейчас текут слюнки.

Возвращался я пустынной электричкой. В заиндевелом окне мелькали поля, леса, полустанки. А перед глазами стоял одинокий кореец у дощатого забора засне­женной русской деревеньки, за­брошенный туда злой волей или неволей политики социализма-капитализма…

«Корё ильбо» 20 июня 1997 г.

***

Мы в Telegram