Анатолий Ким. Корейские байки (Собачонка Оори, Байки про Ким Сондари)

Собачонка Оори

Для начала

В старые времена приходил зимою в деревню человек, умею­щий рассказывать сказки да байки. Об этом узнавал кто-нибудь из богатых крестьян и тут же приглашал рассказчика в свой дом, привечал, как дорогого гостя, а к вечеру созывал соседей и друзей — слушать сказки. И слушали ночь напролет. Иначе не бывало, потому что истории нескончаемо следовали одна за дру­гой. Они были удивительны, чарующи, смешны, поучительны -про любовь и разлуку, про чертей и оборотней, о жадных и щед­рых, о глупых и умных, о королях, бродягах, феях, тещах, рогонос­цах, о ночных похождениях и таинственных криках с высоты небес…

Проходила ночь за ночью, сказочник рассказывал, днем спал. Его работу можно было оценить по тому количеству приноше­ний, что делали слушатели, собираясь на следующий вечер. При­носили кто меру зерна, кто свиток ткани или кусок мороженого мяса, а кто и пару плетенных из соломы лаптей. Если мастер был хорош, то у нее за первую неделю он мог заработать на коня и повозку, с чем и переезжал он в следующий богатый дом, где его уже давно с нетерпением ожидали.

И через какой-нибудь месяц он, одетый во все новое, уезжал из деревни на санях, запряженных сытой лошадью, высоко нагру­женных мешками с рисом, бочарами солений, тазами с мороженой рыбой, мясом, битой птицей и прочей самой добротной крес­тьянской снедью.

Бывало, если полюбится рассказчик, то не отпустят его и до весны. Будут слушать каждую ночь, переходя из дома в дом.

Зимою крестьянские дела все замирают, времени свободного у людей много — вот и отдавали его не заботам о брюхе, но веселым утехам души. И слушали сказочки, стараясь не пропус­тить ни одной, — тем более что они Никогда у мастера-рассказ­чика не повторялись.

Однажды некий человек задержался и пришел к дому, где работал сказочник, уже далеко за полночь. Вошел во двор — и слышит: за углом дома что-то влажно хлюпает, раздаются ти­хие женские возгласы. Подумал человек, что готовится поздняя трапеза и делают кукси, лапшу корейскую, — отварили ее и теперь, видимо, промывают холодной водой. Но выглянул гость из-за угла и увидел — это женщины, веселые адюмани, выжимают свои мокрые штаны! Видимо, слушая сказку за сказкой, не нашли времени на то, чтобы пойти на двор и облегчиться — вот и обделались, бедные, когда хохотали, забыв обо всем на свете.

Ну а теперь и мы вслед за ночным гостем войдем в дом, где сказитель развлекает добрых людей, и вместе со всеми послуша­ем его сказки и побасенки…

Пожар

Ну так послушайте, уважаемые, какие бывают у людей зятья и снохи, свекры и свекрухи, тещи и тестюги, сваты и сватьи — та самая новоиспеченная родня, без которой никак не обойтись, коли тебя когда-то породили почтенные отец с матерью, а ты сам, зна­чит, тоже постарался с женою и настрогал немало сыновей и доче­рей, коих, каждого в свой урочный час, ты и поженил, и выдал замуж, выполняя свой человеческий долг.

А сейчас речь пойдет об одном крестьянине, кому по его про­стоте да по бедности досталась сноха не какая-нибудь затюханная да занюханная, а попросту немая от роду, не способная произне­сти ни слова и только мычавшая, урчавшая и воспроизводившая прочие не очень приятные звуки. Но при всем этом сноха-немтыр-ка оказалась весьма охочей до сплетен, первою узнавала деревенс­кие новости и разносила их как сорока на хвосте.

Вот судите сами. Однажды она побывала на пожаре, прибежа­ла затем домой и давай носиться перед свекром туда-сюда, выпу­чив глаза, размахивая руками и широко раскрывая рот, из кото­рого, кроме шипения да шкворчания, ничего путного не исходило. Однако, видя, что бестолковый свекор-батюшка ни хрена не пони­мает, немая молодуха чуть не лопнула с досады и в припадке отчаяния вдруг нашла самое верное решение. Она мигом стянула с себя юбку и принялась размахивать ею, как бы показывая буйное пламя. При этом немая еще и дула изо всех сил на воображаемый огонь, подпрыгивала на месте, затем приседала до самой земли.

-Айгу, все ясно мне! — вскричал свекор, стоя перед голозадой невесткой, у которой под юбкой даже штанов не оказалось. — Был пожар — и при сильном ветре! Огонь мигом охватил дом, крыша рухнула! Но скажи ты мне, девонька, где же это горело, где?!

Та недолго думала — тут же крепко ухватила свекра-батюшку за руку и эту батькину руку, значит, так и припечатала к своей чи-чи, влажному месту, где у нее ноги срастаются.

-Понял! — вскрикнул добрый крестьянин. -Случилось это в подворье Пака на болотах! Там на буграх осталось еще много сухой прошлогодней травы!

Затем свекор спросил следующее:

-Так что же у бедняги Пака — весь дом сгорел? Ну хоть что-нибудь да осталось?

На что последовал такой ответ: невестушка протянула руку, крепко ухватила то, что торчало у батьки под холщовыми штана­ми, и дернула это самое вверх.

-Айгу, беда какая! — воскликнул крестьянин, всплеснув ру­ками. — Весь дом сгорел, одна только печная труба осталась тор­чать!

Едва не заплакал он при этом печальном известии, ибо пого­релец Пак на болотах приходился ему сверстником и другом дет­ства. И далее спрашивал свекор у немотствующей снохи:

-Но успели хоть какие-нибудь вещички вытащить из огня?
Тут дюжая сноха живо сбросила с себя то, что на ней еще оставалось — все до последней тряпки, затем набросилась на свек­ра и силою разоблачила его донага. После чего крепко притянула к себе — и вместе с ним запрокинулась на землю.

-Все ясно, бедный он человек! — воскликнул свекор, лежа на снохе. — Все пропало у людей! До нитки сгорело! Голыми остались!
Нечего надеть на, себя, нечем укрыться! И вообще — распоследнее это дело! Коли такая беда на человека навалится — у него и танг-танг, на бабу не подымется!

После таких горестных речей свекор поднялся с немотствую­щей невестки, они оделись, не глядя друг на друга, и потихоньку разошлись в разные стороны.

Женился с помощью орла

Некто Со, безотцовщина, достиг возраста и стал беспрерывно думать о женитьбе. Покоя ему не стало от этого, тем более что своего хозяйства у него не имелось, и он был на побегушках при доме янбаня Цая, а у того как раз оказалась дочь на выданье, о которой денно и нощно мечтал юный батрачок Со.

Вот однажды на улице, перед домом хозяина, собралась вата­га молодых богато разодетых бездельников, а батрак Со трудился вблизи, за плетеной оградой, и слышал их разговор. Говорили о хозяйской дочери, мол, хороша она и умница, но что-то излишне сторонится людей и, слыхать, с утра до вечера молится богам да буддам. Может быть, хочет сбрить волосы и идти в монахини, предположил один, а другой подхватил и продолжил: если это так, то надо скорее засылать сватов, не дать девчонке стать лысой монахиней, да и богатое приданое, причитающееся за нею, не ус­тупить бы в пользу какого-нибудь монастыря.

Юный Со так и взвился, так и выскочил, словно чертик, на дорогу, перемахнул через ивовый плетень и оказался пред богаты­ми сынками.

-Ничего подобного! — доложился он. — Никаких таких мона­стырей! Она единственная наследница у своего отца, других детей у него нету — какой тут может быть разговор про монастырь! А бьет поклоны богам и буддам ее отец, она же просто находит­ся рядом как любящая и почтительная дочь…

-Слушай, а тебе-то какое дело? Кто ты такой и откуда ты взялся? — удивились богатые сынки, разглядев пропотевшую на­сквозь ветхую одежду на батрачонке Со. — Иди-ка отсюда и боль­ше не возвращайся!

И юные бездельники принялись дубасить беднягу Со, он еле вырвался от них и бежал, снова перепрыгнув через хозяйский забор.

-В слезах он вернулся домой. Не стал ни есть, ни пить, а приступил к матери с такими словами: Идите сватать за меня хозяйскую дочь.

-Ты что, в своем ли уме? — поразилась мать. — Они же янба-не, а мы кто? Да меня же палками забьют, как только явлюсь со своим сватовством…

-В таком случае, вот, наточу сейчас большой нож, — заявил сын.

-Это зачем же? — испугалась мать.

-Затем, что разрежу вам живот и залезу туда обратно. Не надо было меня рожать, если нет мне счастья в жизни.

Делать нечего, пошла бедная крестьянская вдова к янбаню, чтобы сватать его дочь за своего сына. Однако, как и следовало ожидать, ее лишь отхлестали по щекам и с позором выгнали со двора. Вернулась она домой в слезах, все рассказала сыну, затем удалилась в свою дальнюю комнату. Сын выбежал из дома и на­правился куда глаза глядят. Оказался вскоре в горах, среди высо­ких неприступных скал. Селение, где проживали добрые корейцы, о которых здесь речь, располагалось в отдаленной горной долине Сораксана.

Захотелось юному Со вовсе оставить родной край, где ему ничего не светило, и отправиться на чужбину в поисках лучшей доли. Но тут он заметил, что над его головою кружит горный орел, и этот орел как-будто хочет ему что-то внушить. Стал Со следить за парящей птицей и вскоре увидел, как та опустилась на вершину высокой скалы. Видимо, там находилось гнездо орлиное. Тут внезапная мысль осенила юношу. И он полез на скалу, где проживала хищная птица. А глухой ночью, в час волка, когда все в деревне спали, над подворьем янбаня Цая загремел голос, иду­щий прямо с неба, и этот голос грозно взывал:

-Цай такой-то! Эй, Цай такой-то! Проснись, поднимайся, иди сюда!

Домочадцы янбаня услышали голос и разбудили хозяина. Тот оделся и, дрожа от страха, направился в ту сторону сада, где росли большие кедры и откуда слышался грозный глас, повторяв­ший его имя.

-Цай такой-то! Цай такой-то!

-Е-е! — ответил янбань, подойдя к черным деревьям.

-Я, Небесный Владыка, повелеваю тебе! Немедленно отдай свою дочь за батрака Со, который у тебя в услужении! Их брак предрешен на небесах, понятно тебе?

-Е-е-е! — низко поклонился в ответ янбань.

-Свадьбу сыграть завтра же! А я непременно проверю, как выполнишь ты мое повеление! — гремел голос.

-Е-е-е! Обязательно выполню, как же, — обещал испуганный янбань.

-А теперь я улетаю обратно на небо! Тебе разрешено поднять
голову и проводить меня взглядом! — напоследок прозвучало сверху.

И янбань Цай, осмелившийся поднять глаза, увидел, как над черными вершинами громадных деревьев взвился красный огонек и, разбрызгивая светящиеся искры, унесся прочь в небеса.

Утром объявлено было о свадьбе, которая состоялась на сле­дующий же день… И это была богатая свадьба, хотя у жениха ни гроша не было за душою. Но зато у невесты, за ее отцом, было достаточно всякого добра и земли, и скота, и еды, и денег, и драгоценностей в шкатулках.

Всем этим богатством не преминул воспользоваться зять Цая, когда последний умер в преклонных годах. Только тогда бывший батрак Со признался перед женою и соседями, каким образом он, безотцовщина и голь перекатная, имевший изо всех земных бо­гатств лишь молодой твердый танг-танг в штанах, сумел женить­ся на самой богатой и красивой невесте, о которой мечтало столько богатых бездельников, пощупывая ночами, в холостяцких посте­лях, свои не менее внушительные и твердые, чем у юного батрака Со, жизнерадостные дубинки.

А поведал новый хозяин поместья людям о том, как он когда-то в молодости забрался на скалу, где находилось гнездо орла, поймал там почти взрослого птенца, засунул его под рубаху и притащил домой.. Затем привязал к его лапе длинный трут, ор­ленка посадил в корзину, прихватил с собою огниво да отпилен­ную с двух концов, сверху и снизу, большую грушевидной формы вычищенную тыкву-багади. Все это он поднял на веревке к самой вершине высоченного кедра, куда предварительно взобрался в на­ступившей темноте ночи. И вот, дождавшись полной тишины часа волка, парень приставил ко рту пустую тыкву, как рупор, и прокри­чал то, что хотел… А затем высек кресалом искры, зажег трут, привязанный к лапе птицы, раздул огонек как следует — и выпус­тил молодого орла.

Тот уже умел летать, но сам, очевидно, еще не подозревал об этом, потому и накануне сидел, как истукан, в родительском гнез­де, пялил грозные глаза на подходившего к нему человека и даже не подумал броситься со скалы и полететь… Это он сделал ночью, подброшенный руками поймавшего его юноши Со, — широко рас­кинул свои крылья, ударил ими по воздуху, принялся месить ве­тер, и затем стал возноситься в темноте — все выше и выше, все быстрее и яростнее размахивал крыльями — С испугом кося глаз на красный искрящийся кончик трута, который тянулся за ним следом и не отставал, сколь бы ни старался орел сильнее взмахи­вать крыльями и круче месить ими встречный ветер.

Собачонка Оори

В старину отец Пака и Шек Ын учились в одной школе, а это все равно, что быть родными братьями.

Вышло так, что Пак рано осиротел, остался без отца-матери и всей родни — умерли они в одночасье от черной болезни. Пришлось сироте побираться по чужим дворам. Об этом узнал Шек Ын и взял мальчика жить к себе. А дома у Шека была единственная дочь Миндя, ровесница сироте-приемышу, им тогда исполнилось по семи лет.

Время проходит, стало им по пятнадцати, тут пришел смерт­ный час и для старого Шека. Призвал он к своему одру семью, дал наказ: детей после его смерти поженить, судьба им быть мужем и женою и законными его наследниками.

Когда Шек умер, юношу тотчас выселили из дома в малень­кую хибарку на краю села, где он и стал жить один. Так распоря­дилась вдова, вторая жена покойного Шека, мачеха Минди.

У этой мачехи был двоюродный брат, озорник и пьяница Те. Он задумал недоброе: чтобы наследство не досталось дочери Шека, выдать девушку замуж на сторону, о чем и сговорился со своей сестрицей. Юношу же Пака, который должен был стать наследни­ком, женившись на единственной дочери покойного Шека, решено было как-нибудь вероломно оклеветать и засадить в тюрьму.

Девушка подслушала разговор мачехи с ее братцем и захотела предупредить Пака. Минде не дозволялось видеться с ним, из дома ее не выпускали, и тогда она отправила к нему записку, привязав ее к ошейнику собачонки Оори. Эта черная дворняжка появилась у них, когда им еще не запрещалось играть вместе, она была смышленой и всюду бегала за ними. Теперь, когда их разлучили, собачка по очереди навещала каждого, бегая из дома в отдален­ную хибарку и обратно.

Прочитав письмо, Пак решил бежать от опасности. Но ему было невыносимо грустно, покидать свою названную сестру и на­реченную невесту, с кем вместе провел детство и которую успел полюбить всем сердцем. В слезах он склонился над листком бума­ги и написал ответное письмо Минде, в котором прощался с нею навсегда. Собачонки Оори под рукою не оказалось, и Пак подбро­сил письмо на тропинку, по которой Миндя по утрам ходила за водою, сам же с котомкою за плечом тотчас ушел в бега.

Долго ли коротко — пришел он наконец в Сеул, Добрые люди указали ему на странноприимное заведение для таких же молодых сирот, как он, где можно найти пристанище на первое время. Оказалось, что сироты приютские на прокорм себе зарабатывают тем, что перепродают лекарства и разные снадобья, бродя по се­ульским улицам.

Стал и Пак бродячим торговцем лекарствами. Поначалу стес­нялся, на шумных улицах и площадях жался по сторонам, и дело его шло неважно. Но постепенно привык, голод научил, и вскоре уже бойко выкрикивал, как и все уличные торговцы.

-Лекарства кому! Покупайте лекарства! От, поноса, от рыго­ты, от запоров и беспрерывной икоты! Пилюли от сглазу, порош­ки от заразы! Присыпки на бешенство,мази для больной глот­ки, желающей водки! — И тому подобное.|

Стал понемногу зарабатывать, прибыль пошла, и мог время от времени позволить себе перекусить где-нибудь в дешевой хар­чевне. Но однажды захотелось пообедать в хорошем трактире, над входом которого была красивая вывеска с изображением рыбы и надписью: «Винный дом дядюшки Карпа».

Зашел туда и увидел, что за отдельным столиком пирует богато разодетый янбань, и ему прислуживает необыкновенной красоты молодая женщина, с поклонами подносит гостю чарку вина. Как завороженный смотрел на нее Пак, забыв обо всем на свете.

Янбаню это не понравилось, нахмурился он и крикнул:

-Эй, побирушка! Не видишь разве, кто перед тобой? Вон отсюда! Хуже грязи из-под моих ногтей на ногах, а туда же прет­ся, где господа!

Прислуживавшая красавица оглянулась на юношу, смутилась и замерла, потупив глаза. Пак только униженно поклонился и молча вышел из трактира.

За воротами расплакался, бросил на землю короб с лекарствами, потом перебежал дорогу и зашел в дешевую харчевню. На вырученные деньги купил рисовой водки, выпил все и в беспамят­стве свалился рядом со столиком, за которым сидел. И его, почти бездыханного, прислужники вынесли из харчевни и бросили по­среди улицы.

Это увидела хозяйка «Винного дома дядюшки Карпа», та, что прислуживала богатому гостю. Звали ее My Гун-Ха. Она велела занести юношу в дом, уложить в спальне. Сбрызнула холодной водою его лицо, и он очнулся.

-Где я? Что со мной?

-Ты в моем доме. Тебя подобрали на улице. Тут он узнал красавицу и расплакался, как ребенок.

-Зачем подобрали? Никогда не пробовавший вина — я ведь напился, чтобы сдохнуть как собака. Позорней для меня жить, чем умереть под забором. Я сирота, и никому не нужно, чтобы я жил на этом свете.

Ничего не ответила на это My Гун-Ха, а только вытерла его лицо влажным полотенцем, затем подала в постель, словно боль­ному, чашку горячего супа из морской капусты. Таким образом юноша Пак и остался в «Винном доме дядюшки Карпа». My Гун-Ха кормила, выхаживала его, словно родного. Когда же через несколько дней Пак явно окреп и повеселел, трактирщица призва­ла его, усадила напротив и молвила:

— Надо, поговорить. Я тоже рано лишилась родителей. Не женское это дело — вином торговать. Тем более что мои родители были знатного рода, и я с детства проявила способности и при лежание в учебе. Не вином торговать и не пьяных гостей развле­кать — учиться я когда-то мечтала… А теперь нам нужно поду­мать о нашем будущем. Мы оба сироты, и не лучше ли будет, если мы соединим наши судьбы?

Все так и вышло, как сказала My Гун-Ха. Они поженились. И хотя жена была старше мужа, в семье утвердился должный поря­док, при котором послушание земли небу, то есть женщины мужчи­не, ни для кого из них не было в тягость.

На этом мы пока что оставим повествование о юном сироте Паке и давайте проследим, что же за это время произошло с его названой сестрой и суженой Миндей. Ас нею было вот что.

Пришли в ее дом сваты с богатыми подарками, привел их забулдыга Те, мачехин двоюродный братец. Сговор был проведен по всем правилам. А ночью Миндя переоделась в старое отцовское платье, которое заранее перешила себе по росту, переколола воло­сы на мужской лад и потихоньку вышла из дому.

Только дошла до леса, вдруг видит — катится за нею собачон­ка Оори, еле видимая в темноте.

— Ты зачем увязалась за мной! Иди назад! — стала прогонять собачку.

Но та, словно все понимая и желая что-то сказать, подошла, виляя хвостом, а потом легла на землю и подползла к ногам хозяй­ки, прижалась к ним головою. Собачка умоляла ее взять с собой.

В это время показалась погоня. Дома обнаружился побег не­весты, и двое, жених да мачехин братец Те, вскочили на лошадей и помчались по единственной дороге, которой только и можно • было выбраться из горной деревушки.

Услышав Топот лошадиных копыт, девушка догадалась о по­гоне и, сойдя с дороги, пригнулась за большим камнем. Собачонка же Оори тоже спряталась за камнем, но меньшего размера. Спустя некоторое время после того, как всадники проскочили мимо, Мин­дя вновь зашагала по дороге, а черная собачка за нею.

Глухой ночью добралась до большой соседней деревни. Посту­чалась в стоявший на отшибе домик. Там жили старик со стару­хой, одни. Миндя. в мужской одежде, попросилась на ночевку: мол, шли с собакою из соседней деревни на базар, да сбились с дороги, проплутали в лесу. Хозяева, оба маленькие, седенькие, пустили ее переночевать во дворе, на старой телеге.

Наутро девушка заспалась, а старик раненько сбегал на базар и там увидел объявление: разыскивается беглая невеста, за поим­ку ее обещана награда в 150 вонов серебром. Вернулся он с рынка и рассказал об этом старухе. Та и говорит: чего-то юноша, кото­рый до сих пор спит на телеге во дворе, смахивает на девушку. Вон, косу свою положил на глаза, чтобы свет не мешал спать. Разве так мужчины делают? Мужчины кладут руку, тыльной сто­роной к глазам, а не волосы свои.

Старики были, видимо, глуховаты, поэтому разговаривали между собою громко. Девушка проснулась, услышала их и поня­ла, что разоблачена. И когда хозяева зашли в дом, она молча пальцем поманила собаку и тихо вышла со двора.

Однако старик со старухой следили, наверное, из дома, пото­му что тут же выскочили следом, с веревками в руках, погнались за ней. И тут всех удивила собачонка Оори. Она с грозным лаем помчалась назад, навстречу старикам, и стала носиться то вокруг одного, то вокруг другого, хватая их за ноги, уже порвала она всю одежду им, юбку на старухе и холщовые штаны на старике, уже они громко закаялись в том, что преследовали девушку, а соба­чонка Оори со злобным ворчанием все набрасывалась на них, кром­сала одежду…

Старики стали умолять девушку: пожалей, мол, отпусти душу на покаяние. Ну, виноваты в том, что поддались корысти, 150 бонов хотели заработать. Теперь искренне раскаиваемся и просим только об одном: избавить от свирепого пса, который, видимо, пощады не знает.

Миндя отозвала собаку, взяла ее на руки. Собачка мигом ус­покоилась, но продолжала ворчать и внимательно следить за ста­риками. А те от благодарности не знали, куда деваться, приня­лись бесконечно кланяться девушке, стали зазывать обратно в дом.

-Ты, наверное, та самая беглая невеста, про которую написа­но в объявлении, — говорил старик. — Но теперь можешь не боять­ся, не выдадим тебя.

-Если ты и сбежала от жениха, значит, не очень-то он был хороший, — говорила старуха. — От хороших женихов невесты не бегают. А мы-то со стариком хотели связать тебя и отвести к нему. Чуть не совершили смертный грех! Спасибо умной собачке, вразумила нас.

Они еще сказали, что хотят, мол, смыть свою вину и на сле­дующее утро покажут девушке дорогу, которая прямехонько при­ведет ее к одному женскому приюту, убежищу для беглых жен. Юных девочек, которым удалось спрятаться там, спасаясь от слиш­ком раннего замужества, обучают в школе и дают им приличное монастырское воспитание.

И действительно, уже на другой день Миндя стояла у высоких ворот, над которыми была вывеска: «Убежище для беглых жен, преследуемых мужьями».

Ее пропустили за ворота, а собачонку Оори нет, и осталась та на улице, жалобно поскуливая. В это время подъехали к убежищу непутевый Те и незадачливый жених. Увидели возле ворот черную собачонку и уверились в том, что их догадка была верна: невеста, наверное, скрывается здесь, в женском приюте.

Мачехин братец Те и жених решили спрятаться и караулить у приютских ворот. По разным своим делам женщины иногда выхо­дили из убежища, и злоумышленники решили подстеречь Миндю, когда и она выйдет, а там силою увести ее с собой. Они залегли в кустах и установили наблюдение за воротами убежища, окружен­ного высокой неприступной стеной из дикого камня.

Но только они устроились под кустом, как на них словно чертик-токеби налетел! У одного, у другого затрещали разрывае­мые штаны — и мигом братец Те и его приятель оказались с поку­санными задницами. Устроив мгновенную расправу, собачонка Оори с громким тявканьем исчезла в лесу. А злоумышленники с растерзанными штанами оказались в таком виде, что нельзя было показываться людям, и они тихонько прокрались до привязанных к дереву лошадей, кое-как забрались на них и отправились восво­яси.

А между тем попечительнице школы очень понравилась не­жная, белолицая Миндя, и она дома рассказала старухе-матери о новой ученице. Мать тоже заинтересовалась и велела привести девочку к себе. Тронутая рассказом о многих горестях и печалях сироты, знатная старуха решила ввести ее в свой дом и удочерить.

Собачка же Оори пошла бродить по дорогам и вскоре оказа­лась в Сеуле. И там она однажды среди тысяч других следов учуя­ла след своего любимого хозяина. И вот он как-то вышел из дома и увидел, что под воротами стоит черная дворняжка, смотрит на него и виляет хвостом! Так и бросился к ней Пак, обнял ее и прижал к себе. Затем привел собачонку Оори в дом, все рассказал жене и велел до самой смерти кормить славного песика, напом­нившего ему о дорогих людях и о милой родине.

Между тем, должно сказать, что и My Гун-Ха, жена Пака, когда-то училась в школе при «Убежище для беглых жен» и что она когда-то также была удочерена знатной старухой, попечительницей приюта для женщин, которые не захотели боль­ше терпеть унижений и жестокости от своих мужей. Два раза в году My Гун-Ха обязательно навещала свою приемную мать, коей стольким была обязана. Ведь та когда-то даже купила винную лавку для нее.

Дорога от Сеула до женского приюта была немалой, но My Гун-Ха всегда охотно пускалась в путь. На этот раз ее сопровож­дала собачонка Оори, бежала впереди своей новой хозяйки, ко­торой было удивительно, что собачка ведет так уверенно, никуда в сторону не сбивается, словно хорошо знает эту дорогу. Ведь My Гун-Ха было неизвестно, что Оори и на самом деле знает дорогу от Сеула до «Убежища для беглых жен»!

А там, в доме попечительницы, куда трактирщица My Гун-Ха привела собачонку Оори, ее увидела Миндя, самая первая хозяй­ка. И тоже со слезами кинулась обнимать черную собачку. Удив­ление женщин было велико! Они сели в уютном месте на веранде и стали рассказывать друг другу обо всем, что с ними приключи­лось.

И когда выяснилось, кто же стал супругом трактирщицы My Гун-Ха, произошло следующее. Она заявила перед всеми, что дол­жна отказаться от мужа, уступить его в пользу Минди. У нее, мол, больше прав на него, ведь она была нареченной невестой Пака. Однако Миндя тоже отказалась от своих прав.

— Я была лишь сговорена покойным отцом за Пака, а выспасли ему жизнь.

Вернулась My Гун-Ха домой, все рассказала мужу. И когда она дошла до того места, где поведала о трогательной встрече дворняжки Оори с прежней хозяйкой, у Пака потемнело лицо. Он надолго умолк, потупившись. И тогда жена стала утешать его:

— Не стоит переживать. Я знала, что тебе захочется увидеть ее, потому и пригласила к нам. Скоро она придет в гости. И через некоторое, время состоялась, наконец, встреча между двумя наре­ченными, которых разлучили злые люди. Пришла Миндя в доро­гих нарядах, что были куплены для нее приемной матерью, попе­чительницей женского приюта, и выглядела девушка прекрасной,как фея-небожительница.

А хозяйка My Гун-Ха усадила молодых людей друг против друга, сама села рядом и повела такой разговор.

-Когда-то по окончании школы при убежище жен я вынуж­дена была думать о том, как мне жить дальше. Моя приемная матушка спросила, пойду ли я замуж, если она через сваху най­дет хорошего жениха. На что я ответила, что замуж идти жела­ния нет, но если матушка поможет мне приобрести винную лав­ку, я лучше займусь торговлей. Приемная матушка была удивле­на таким моим решением, но не отказала мне. А я долго и усер­дно работала — и вот накопила за это время немало денег… Я ведь матушке не все сказала, когда просила не выдавать меня замуж. Хотелось мне когда-нибудь заработать много денег и пой­ти учиться в университет. И вот теперь такое время наступило для меня. Я оставляю вас обоих в своем доме, живите вместе и продолжайте дальше дело. «Винный дом у дядюшки Карпа» при­носит неплохие доходы. А я уже решила — поеду в Японию учиться _в Токийском университете. Как закончу университет — тогда и вернусь.

Долго ли коротко — но прошло с тех пор ровно пять лет, и вот однажды пришло письмо из Японии, в котором сообщалось, что госпожа My Гун-ха завершила учебу и собирается возвращаться домой. Стали готовиться к почетной встрече хозяйки.

За время ее отсутствия у Пака и Минди Шек родилось трое детей. Вернулась My Гун-Ха, стали жить все вместе, и вскоре у нее также родился ребенок. Дом стараниями рачительных хозяев процветал, прикупили рядом еще земли и построили большой рес­торан под названием «Небесная река».

Дом с чертями

В старину жили два брата, старший Удунди и младший Сари-дун. Отцовское подворье и земля по смерти родителя достались, как это было положено, старшому, и он стал гнать из дому меньшого. Тот заплакал от обиды, но делать было нечего, ушел. Очутился вдали от дома, в пустынном месте, неведомо где. Присел отдохнуть у большого придорожного дерева. Вдруг упало ему на голову что-то круглое, скатилось на землю — дерево-то оказалось ореховым! Подо­брал Саридун орех и спрятал за пазуху, приговаривая:

— Это для матушки, если домой вернусь.

Упал другой орех, и третий, и все их положил за пазуху, каждый раз произнося вслух:

— Это для старшего брата, хотя он и выгнал меня из дома.

— А это для моей жены, которая скоро должна родить, и не могла покинуть дом, чтобы пойти со мной бродяжить.

И только когда свалился на землю четвертый орех, Саридун сказал:

— Вот этот орех я, пожалуй, съем сам, когда сильно проголо­даюсь.

Отдохнул он и отправился дальше. К вечеру подошел к како­му-то заброшенному дому, с дырявой крышей, с пустыми окнами.

Страшновато было, но что делать. Решил ночевать. Внизу все в пыли, в паутине, — пришлось лезть на чердак, где оставалась старая солома. Залег там, очистил орех, положил в рот и только хотел разгрызть его, как вдруг внизу зашумело, застучало — яви­лись бесы-токеби, тоже, видимо, на ночевку. Повозились они, пристроились, утихомирились, потом начали разговаривать, новости друг другу рассказывать.

-Слыхали, нет, почтенные? Брат родного брата выгнал из дома, — говорил старый бес. — А он оказался добрым, тот, которо­го прогнали. Сидел я на дереве, бросался в него орехами, так он не стал сам есть их, а отложил про запас: для матери, для брата, для жены. Только последний орешек для себя оставил…

-Бедняку этому невдомек, наверное, — сказал бес помоложе, — что в дворовом колодце, мимо которого он сегодня прошел в двух шагах, спрятан клад с несметными сокровищами…

-Тише ты, — прервал его старый бес.

— Чего об этом болтать. Давайте спать все.

И тут Саридун раскусил орех. Щелкнуло столь громко, что бесы перепугались: балки трещат! Как бы крыша не рухнула на голову! И в единый миг их словно вымело из старого дома.

Когда рассвело и время нечистых миновало, путник слез с чердака и нашел во дворе упомянутый бесовнею колодец, который уже давно, видимо, высох и почти обрушился. Спустившись на Дно его, Саридун откопал котел, полный золота, серебра, изумру­дов и жемчугов.

Значит, вернулся он на родину, купил много хорошей, плодо­родной земли, отгрохал высоченный дом с загнутыми углами кры­ши. Забрал к себе жену с ребенком, старую матушку и зажил барином.

Не выдержал, пришел к нему старший брат. Расскажи да рас­скажи, дескать, как получилось, что ты вдруг разбогател. А млад­ший ничего-то и скрывать не стал, обо всем поведал так, как оно и было. Мол, когда выгнали его, он отправился по такой-то до­роге, отдыхал под деревом, набрал орехов, потом далее наткнулся на дом с чертями… И обо всем, что дальше было, также рассказал Саридун.

-Ну-ка, прогони и ты меня! — выслушав его, так и подскочил на месте старшой. — Гони скорее!

-Как так! — удивился меньшой. — С чего бы это?

-Да ни с чего! Просто дай мне пинка в зад, — упрашивал Удунди.

-Не могу, — отказывался Саридун.

Тогда старшой заорал, словно его бьют, замахал руками и побежал, направляясь прямехонько к той дороге, о которой толь­ко что поведал ему младший брат.

Долго ли коротко, пришел он наконец к ореховому дереву. Сел под ним отдыхать. Стали падать орехи — и первый же орех Удунди сгрыз сам. Второй — сунул за пазуху, молвив: «Для жены». Третий — «Для сына». Когда же упал четвертый орех, он ничего не сказал, а молча кинул его за пазуху, вскочил и помчался даль­ше по дороге.

Добрался он до заброшенного дома, влез на чердак. Пришли в темноте бесы-токеби, долго возились внизу, устраиваясь на ноч­лег, потом стали рассуждать.

-Говно такое, этот старший-то, — сказал пожилой бес. -Орехи ему подкидывал, так он сперва сам сожрал, после для жены и для сына запас. А про родню и старую мать даже и не вспомнил!

-Так-то он уважает своих родителей! — с осуждением произ­нес молодой бес. — Которые ему свое имущество по наследству передали! А младший-то молодец. Не обиделся на родителей, сам на спине перенес мать в свой дом — чтобы допокоить ее в почете и уважении.

Надоело Удунди слушать все это: хорошее про младшего бра­та, плохое о себе. Положил он на зуб орех и с треском разгрыз его.

Тут бесы так и взвились, заулюлюкали, захрюкали, грозно провозгласили:

— Да он тут, оказывается, этот нечестивец! Ну-ка, немедленно изловить подлеца!

Они скопом кинулись на чердак, откуда и сволокли вниз еле живого от страха Удунди.

Что нам остается сказать про его конец? Да только то, что рассерженные черти отволтузили Удунди как следует, а потом сняли с него штаны, ухватились за этот самый конец и вытянули его на три метра.

Так и носит его в мешке, перекинув через плечо, — говорят, до сих пор носит.

Байки про Ким Сондари

Угостил студентов

В давние времена жил Ким Сондари, в молодости служил на­емным солдатом, под старость стал никому не нужен. Вот и стал он свободно бродить по всей Корее, ибо не имелось у него ни кола, ни двора, ни семьи — всего того, что привязывает человека к одно­му и тому же месту.

Захотелось ему побывать в Сеуле, стать причастным к столич­ной жизни, хватануть роскоши и прелестей столицы на все день­ги, которые только и сумел накопить к тому времени. А накопил он почти что ничего да еще столько же, поэтому его особенно манило в столицу. С тем и вышел на большую дорогу, которая вела прямехонько в Сеул.

В пути он в одном городке нагнал студентов, которые тоже направлялись к столице. Они всей своей дружиной уныло сидели на краю дороги.

— Чего такие невеселые? — спросил у них Ким Сондари.

-Кушать хочется, дядя, — ответили студенты. — Сил нет. Давно не ели.

-А вон продавец сладостями. Купите себе сладостей.

-Купили бы, да денег нет. А без них торговец и понюхать не даст своего товару.

-Дело известное, торгаши — они такие. Но ничего, я вас угощу бесплатно! — пообещал Ким Сондари студентам и подозвал уличного торговца, который нес короб с разными заманчивыми яствами.

Сондари велел ему раздать студентам весь товар, заверив дебе­лого, как пампушка, толстого коробейника:

— За все я плачу.

Студенты весело налетели — и вмиг очистили короб со сладос­тями. Ким Сондари незаметно подмигнул им: мол, теперь исчезни­те, и молодые люди, дружно поблагодарив его, ушли. А бродяга Сондари, помахав им ручкою во след, обернулся к торговцу слас­тями и сказал:

— Денег с собой не ношу. Идемте со мной, дома у меня и получите.

Он привел толстого коробейника к одному большому дому с просторным двором. Пройдя за ворота, Ким Сондари и его спут­ник увидели вола, который стоял на привязи, дремал у забора.

— Вот какие у меня работники! — воскликнул Ким Сондари. — Чистое наказание! Вола давно пора перегонять на другое место, к свежей травке, а бездельники разбежались куда-то.

С этим он отвязал веревку, которой вол был привязан за кольцо в ноздрях к забору. Затем, как бы спохватившись и вспомнив про торговца, Сондари сунул ему в руку веревку и сказал:

— Вот, постойте, подержите. А я быстренько зайду в дом, вынесу денег.

С этим мошенник и оставил на месте простоватого коробейни­ка, а сам через внутренний двор, что находился за домом, смылся из усадьбы и был таков. Отправляясь дальше в сторону Сеула, Ким Сондари был вполне уверен, что торговец сластями все еще терпеливо ждет его возвращения, держа вола на веревке — но на­вряд ли дождется!

Обменялись шутками

Ночью на каком-то постоялом дворе Ким Сондари вышел на Двор по малой нужде. И видит: по тому же делу присела под стеною молодка, хозяйская сноха. Головку потупила, заметив постояльца, но ни с места. И тогда, близко проходя мимо, Сонда­ри стал делать руками всякие знаки и усиленно подмигивать ей… Она вдруг вскочила и, явно рассерженная, быстро удалилась в Дом.

Возвращаясь назад, Сондари увидел в окне, которое располагалось рядом с крыльцом, смотревшую в его сторону давешнюю молодку. Ага, порешил он, клюнула все-таки… И подкрался к окну, и снова стал подмигивать ей и делать знаки. Но той же секундою прямо в лицо ему плеснули грязными помоями из ло­ханки.

Он отскочил назад — и что же? Плакать ему с досады или возмущаться? Ни того и ни другого не стал делать Ким. Решил все свести к шутке.

— Вот Хозяйка струю пускает как далеко! Через весь двор достает! Что же это за прибор такой у нее?

На что хозяйка, не будь дурой, тут же ответила ему в том же духе:

— Чудеса да и только! Думала, что облегчилась — а выскочил ребятенок! И вот уже бегает по двору, разговаривает!

Ценный совет

В пути Ким Сондари пришлось ночевать у одного крестьяни­на. А тот купил на базаре очки, принес вечером, напялил на глаза и с довольным видом расхаживает по дому.

Пришел его сын с поля, спрашивает:

— Ну как, папаша? Лучше видно?

— Отлично! Все как есть вижу! Лучше не бывает!

Сын тоже решил проверить силу очков, попросил их у отца. Стал примерять — и вдруг обнаружил, что у очков нет стеклышек.

— Как же так? Вот какой я размудило! — огорчился крестья­нин. — Но как же надо было действовать, чтобы меня не обману­ли? Ведь стекла-то прозрачные, их сразу и не увидишь.

Этот вопрос хозяин задал гостю, и Ким Сондари, сочувствуя простоватому крестьянину, дружелюбно ответил:

-Не так уж все сложно, скажу я вам. Надо было пальцем потыкать в дырки.

-Ну что сказать? Хороший вы дали совет, спасибо, — стал благодарить хозяин гостя. — Только где вы были раньше?

А сыну сказал:

-Ты слышал, что гость посоветовал? Надо было пальцем потыкать. Вот скоро тебя женить собираюсь, так ты обязательно, сынок, — сначала пальцем потыкай, целость проверь. Потом толь­ко женись! Не то живо тебя облапошат, как меня с этими очками.

И он в сердцах взял да и бросил очки в горящую печку.

В Кансане, в глухомани

Забрел Ким Сондари в Кансан. Ну, тамошние люди — не то, чтобы тупые, а не петрят ни в чем и все-тё понимают наперекосяк. Бьют лопатой по луне, когда она в луже отражается, надеются отколоть от золотой луны хотя бы маленький кусочек.

Вот сами посудите. Некто Пя выдавал дочь замуж, однако зятя брал к себе примаком. В назначенный день прибыл к невесте жених, а она как раз свалилась с простудной лихорадкой. Тестю было неудобно перед зятем из-за такой неожиданной передряги, и он решил как-нибудь выйти из положения.

Неподалеку проживала такого же возраста девушка, дочь со­седа, и, недолго думая, Пя отправился к нему и попросил одол­жить эту дочку для нужд своего огорченного зятя всего на одну ночку. Соседи девушку не дали, мол, целая же она, как так мож­но! В гневе вернулся Пя от соседа и перед заезжим человеком высказал следующее:

— Вы только подумайте! Еще сосед называется! У меня так недавно брал новенькую лопату, чтобы говно чистить в сортире, а тут дочь свою не дал — и всего-то на одну ночку! Какие на свете люди бывают!

Проучил сеульца

Наконец-то Ким Сондари попал в Сеул. Идет по торговой пло­щади, видит немало дивного. Но не подает вида — мол, все мне нипочем. Набрел на красильный ряд. А там стоят на огне котлы, в. которых варятся разные коренья, используемые для получения краски. Выглядит весьма заманчиво, и запах приятный. Ким Сон­дари как раз изрядно проголодался, и вид разваренных кореньев пробудил в нем аппетит. Стал глотать слюнки. Принял он варево за неизвестное ему столичное кушанье. Спрашивает у торговца:

— Продается ли это, уважаемый?

— А чего же, можно и продать, — отвечает красильщик, весь пестрый от краски, похожий на болотного черта. — Плати только Денежки.

Пошарил Ким Сондари в карманах, наскреб кое-какую мело­чишку.

— Хватит ли этого? — спрашивает.

-Пожалуй, — отвечает красильщик.

Захватывает из остывшего котла вываренных кореньев, сколько рука ухватила, и передает Киму Сондари.

Зашел он в какой-то ближайший переулок, сел на придорож­ный камень и стал угощаться. Не понравилось. Пресно, невкусно и язык дерет.

Тут набредает на него какой-то прохожий, столичный щеголь в трехэтажной шляпе. Смотрит он с удивлением на то, что ест Ким Сондари, и потом насмешливо вопрошает:

— Ты чего это, дурак неотесанный, деревенщина, жрешь та­
кую гадость? Это же корешки на краску!

Смекнул тут Ким Сондари, что дал маху, однако признавать­ся в том перед сеульцем не захотел. Как ни в чем не бывало дожевал и проглотил несъедобу. Потом отвечает:

— Да я же это, почтенный, ради здоровья. Лечусь этим.

— От какой болезни?

— Да вот, от желудка.

— Что ты говоришь! — так и взвился сеулец. — И помогает?

— Еще как! Только этим и держусь, а то бы давно помер.

— Вот и я уже много лет маюсь желудком. Чего только не перепробовал для лечения — не помогает!

— Вот, корешков и попробуй.

— А сколько надо съесть, чтобы выздороветь?

— Для начала три горсти — посоветовал Ким Сондари.

Сеулец сорвался с места в карьер и полетел на торговую пло­щадь. Ким Сондари поспешил за ним. Видит — купил тот вареных кореньев, шмыгнул за угол — и давай жрать!

Тут и подскочил Ким Сондари к щеголеватому сеульцу, вле­пил ему здоровенную оплеуху.

— За что?! — опешил тот, роняя изо рта красильные корешки.

— А за дурака! Ты хотел посмеяться надо мной, ан выходит, что это я посмеялся над тобой! Теперь-то кто из нас двоих дурак?

Оставил столичного щеголя стоять с широко разинутым ртом и довольный собою направился дальше по рынку.

Воскрес из мертвых

В Сеуле Ким Сондари попал в руки «котов». Сутенеры не раз подходили к нему на улице и вкрадчиво шептали на ухо одно и тоже: «Женщина… Красивая женщина. Пойдемте, адяси, со мной». Слушалих, слушал мужик, гуляя по столице, затем не выдержал, поплелся за одним из них — рябым, курносым, бедовым. Тот при­вел Ким Сондари в какой-то темный квартал, кривой, тесный переулок шириною в пять шагов и завел в некий дом. Там действительно оказалась женщина, — не поймешь, красива или нет, потому что вся была вымазана белилами, а брови толсто наведены угольным карандашом.

Без лишних слов женщина раздела гостя, сама разделась и легла с ним в постель. И только Ким Сондари хотел завести с нею разговор, чтобы хоть немного оттянуть время, как раздался сильнейший стук в дверь. Тут женщина и заговорила наконец. Испуганным голосом сообщила:

— Недавно умер муж… Похоронили неделю назад… Чем-то недоволен остался — вот и пришел назад мертвец… Бегите немед­ленно, адяси, не то загрызет вас!

У Ким Сондари все похолодело-внутри. Не помня себя, раз­двинул створки окна, голым выпрыгнул на улицу. Опомнился и сунулся было обратно в окно:

— Одежду выкиньте… Но в доме уже начался жуткий тара­рам, что-то там с грохотом падало на пол, со страшной силою ударяло в стену. Мертвец разбушевался, видимо, не на шутку!
Ким Сондари поскорее дал деру.

Бегал, бегал по темным незнакомым улицам, шарахаясь от малейшей тени, пока, увы, не начало светать. Тут он и понял, что приходит ему конец, потому что предстать голым перед сеульски­ми жителями было равносильно смерти! Выбежал на берег какой-то грязной канавы, упал на землю и притворился мертвым.

А вскоре приблизился к нему некий человек, из тех, которые бормочут себе под нос, сами с собою разговаривают. Этот остано­вился над голым Кимом и обрадовано залопотал:

— Вот мертвое тело! Видно, убили, ограбили и в сточную канаву выбросили. Но для меня это большая удача! Отрежу яйца,- ведь из них можно приготовить превосходное снадобье!

Тут Ким Сондари вскочил, как ужаленный, и вцепился в че­ловека, принялся шерстить его и вдоль, и поперек!

— Попался, злодей! Выследил я тебя! — кричал Ким. — Так это ты, оказывается, у моего мертвого брата муды вырезал, пока он лежал в гробу! А теперь живого человека хотел кастрировать! Ну-ка, если хочешь остаться в живых, немедленно скидывай штаны!

Тот послушно выполнил команду, испуганно бормоча под нос:

— Ожил, гляди-ка… Воскрес из мертвых.

Надел Ким Сондари чужие штаны на себя, сразу повеселел.

— Теперь шагай вперед — и до начальства! Сам иди и сдавайся стражникам. А я пойду сзади и буду издали следить за тобой, чтобы ты не сбежал, мотая — дрынги-дрынги — своими мудями.

Ким Сондари шутил, как всегда, но человек, стоявший перед ним без штанов, не понял этого и страшно перепугался.

-Почтенный. Да как же это я предстану перед начальством в таком виде? Ведь и на самом деле — дрынги-дрынги — вон, до колен мотаются! Не прилично как-то… Меня же палками забьют!

-А что ты предлагаешь? — как можно строже спрашивал Ким Сондари.

-Надо сначала зайти ко мне домой. Это совсем недалеко от­сюда.

— Зачем?

— Я хоть штаны другие надену. Да и для вас рубашка найдется.

— Ну, добро, — согласился Ким Сондари. — Веди к себе домой. Пришли туда. Это оказался довольно большой дом, и семья у

человека имелась, и во всем был виден достаток. Хозяин занимал­ся собирательством лекарственных трав и изготовлением снадобий от самых разных недугов, чем и зарабатывал недурно.

— Не знаю, — сказал он, — кто кастрировал вашего покойного брата. Но это не я! Потому что до сих пор никогда ничего и не пытался отрезать у трупов! Вы первый, на чьи яички я, несчаст­ный, позарился…

— Ха! Верить или не верить? — отвечал Ким Сондари. — Откуда мне знать, что ты за человек.

— А поживите у меня, так и узнаете, — стал уговаривать хозя­ин Кима. — Отдохните, подлечитесь, если чем больны.

И Ким Сондари-таки дал себя уговорить: остался у лекаря, и отдохнул, и подлечился. Была у него одна постоянная болезнь, которая обострилась за последнее время. Называлась эта болезнь бедностью или безденежьем — называй как хочешь.

Итак, хорошо отдохнувший, славно подлечившийся, разоде­тый стараниями хозяина во все новое, дорогое, словно какой-ни­будь барин-янбань, — только через несколько дней покинул Ким Сондари дом лекаря. За все это время ни разу не помянул своего покойного брата, которого никогда у него и не было.

И вот, гуляя в новом виде по Сеулу, нашел тот злачный квар­тал, и узенькую улочку, и дом, где его ограбили. Зашел туда, даже не сняв у порога обуви, ногою отшвырнул дверь. Продажная женщина как увидела его, так и обомлела вся, потому что узнала его. В новом дворянском платье, в многоэтажной шляпе из конс­кого волоса — он очень понравился ей. Заметив это, Ким спросил у нее без обиняков.

— Ты пошла бы за меня замуж?

— Я? Да с превеликой охотой! — отвечала та.

— А я бы никогда бы на тебе не женился, на твари этакой, -как отрезал Ким Сондари, повернулся, вышел из дома. Плюнул на порог и пошел себе восвояси, заложив руки за спину и выпятив живот — словно бы и на самом деле барин.

Выручил купцов

Идет однажды Ким Сондари и видит: у постоялого двора пе­ред воротами сидят на земле какие-то люди, вид у них невеселый. Остановился, спрашивает, кто они, что случилось. Те отвечают: они купцы, попались в ловушку, облапошили их. И затем подроб­но обо всем рассказали.

Были они в торговой поездке, возвращаются домой. Останови­лись на ночлег в этом постоялом дворе. Один из них, наскучив-шись без женщины, поддался на заигрывания молодки, снохи хозяина, и ночью полез к ней под одеяло. Его накрыли, был скан­дал, многочисленная родня хозяина сбежалась, купцов взяли в палией, пересчитали им все ребра, товар отобрали, а их самих выгнали за ворота. Вот и сидят теперь здесь, не знают, что де­лать.

— Ладно, выручу вас, — сказал Ким Сондари. — Вы только притулитесь где-нибудь поблизости, а я потом вас позову.

Поднял он увесистый придорожный камень, положил в зап­лечный мешок, крепко-накрепко стянул в узел веревочку завязки. Потом решительно постучался в ворота. Когда открыли и впустили его, первое, что он сделал, — приказал хозяину запереть в каменный амбар дорожный мешок, а ключ от замка принести и отдать ему.

Ким Сондари отдавал свое распоряжение с таким значитель­ным видом, что хозяин безо всяких расспросов и объяснений по­нял: в мешке не иначе как кусок золота. Ну и начал угодничать перед богатым гостем. Велел домашним заново приготовить обед. Ким повелел, чтобы еду приготовили на всех гостей, которые были в это время на постоялом дворе, — мол, за его счет, он угощает.

На хозяйский стол, за который и пригласили Ким Сондари, подавала смазливая молодка, сноха хозяина — ну и давай она подмигивать гостю, как бы исподтишка делать ему всякие знаки. Но Ким Сондари заметил, что она не очень-то старается скрыть от посторонних глаз свои подмигивания и ужимки. Свекор, свек­ровь, многочисленная родня, обитающая в доме, — кто угодно из них мог свободно увидеть ее старания, но все делали вид, что ничего такого не замечают.

И вот ночью, когда все улеглись спать, свет потушили — Ким Сондари направился к тому месту в углу общей комнаты, на кото­рое за обедом указывала знаками хозяйская молодка. Нарочно пошел он, ступая по животам улегшихся в постели людишек хо­зяйской родни. Никто и не пикнул.

Тогда Ким Сондари, подобравшись к постели молодки, при­спустил свои штаны и в темноте вместо лица подставил для поце­луя голую жопу. Но в тот же миг молодка, вместо того чтобы поцеловать, словно кошка прошлась острыми ногтями по этой самой жопе. Все понял Ким и, убегая во тьме, мимоходом, на­гнулся к старенькому дедушке, расцарапал ему лицо. После этого вернулся в свою постель.

В доме поднялся шум, гам, невестка орала, что кто-то хотел в темноте залезть к ней в постель, старенький дедушка хныкал, как маленький ребенок, хозяин громогласно рявкнул: «Воры лезут!» — и швырнул в стену деревянным чурбаком, на котором, вместо по­душки, покоилась его голова.

Зажгли свет. Невестка заявила, что успела пометить того, кто хотел сделать с нею плохое: расцарапала, мол, ему морду. Стали подряд осматривать гостей постоялого двора, осмотрели и Кима Сондари — у всех оказались лица целыми. Но взглянули на застонавшего в углу старенького деда — увидели, что у него в, кровь разодрана физиономия.

— Ах, вот кто лез к молодке! — ахнули гости. — Старенький, а корешок, видимо, торчит.

— Надо затопить печку, раскалить лопату докрасна и прижечь деду корешок, чтоб не торчал. А то не будет от него никому покоя! — предложил кто-то.

Но тут не выдержала молодайка-невестка, ей стало жалко старенького дедушку, и она закричала:

— Дедушка не виноват! Это свекор-батюшка велел мне зама­нить гостя в постель и поцарапать его. Не пойму только, почему это дедушка помечен оказался, а не гость.

— Позор этому дому! — закричал тогда Ким Сондари, — Эй люди! По старинному обычаю надо объявить всенародно, что пора «двери заколачивать» в этом доме. Здесь заманивают гостей, а потом грабят их!

Хозяин постоялого двора, сын расцарапанного деда, упал на колени перед гостями и поклонился в землю.

— Умоляю, не надо этого делать! Чего хотите возьмите! — про­сил он.

— Вернешь ли то, что вчера отнял у купцов? — грозным голо­сом спрашивал у него Ким Сондари.

— Непременно верну! — кланялся хозяин.

Ким раздвинул створки окна и крикнул в темноту:

— Эй, купцы! Идите скорее сюда!

Таким образом Ким Сондари выручил купцов, а они за это дали ему немало денег. Хозяину же постоялого двора он возвра­тил ключ от амбарного замка со словами:

— Смотри, храни мешок до тех пор, пока не вернусь за ним! Золото тщательно взвешено. Пропадет хоть маленький кусочек -такой же по весу будет отрезан кусок мяса с твоего тела! Ты все понял?

— Е-е-е! — закланялся хозяин двора.

— Теперь я ухожу.

— Увидимся нескоро! — попрощался со всеми Ким Сондари и был таков.

Продал Тэдонган

Говорят, что Ким Сондари в конце концов разбогател. И слу­чилось это вот каким образом.

Узнал он в Сеуле, что один высокородный вельможа, образо­ванный, но на удивление ничего не понимающий в простых чело­веческих делах, получил губернаторство в отдаленной провинции. И когда вельможу, в окружении стражи и приспешников, понесли в паланкине к месту службы, Ким Сондари опередил процессию и у одного селения, что на реке Тэдонган, стал поджидать ее прибы­тия…

В этом месте река протекала по просторной долине, и переход от берега к реке, покрытой снегом, был почти незаметен. По зим­нему времени дорога к месту губернаторства вельможи шла прямо через Тэдонган. И Ким Сондари, рассказывают, устроил там, на заснеженном льду реки, небывалую потеху для всего честного на­рода.

Он попросил крестьян этой местности разбросать на снегу, по обе стороны от дороги, пересекавшей широкую реку, рисовой соло­мы и шелухи, оставшейся после обмолота зерна. Также попросил он поставить сверху над прорубью; из которой жители села брали воду, деревянный сруб, какой обычно делается в колодцах. Затем уговорил местных жителей, чтобы они разбросали по берегу вдоль дороги куриные и утиные яйца. К тому же раздал женщинам мно­го мелких монет.

Все эти приготовления были совершены вот для чего.

Когда процессия с паланкином, в котором восседал вельможа, подошла к реке, он увидел, как множество людей бродят по снегу и что-то собирают в корзинки. Новоиспеченный губернатор спро­сил через своего посланца, чем они заняты. Те ответили: мол, на это место зимой и летом прилетают дикие птицы и прямо на земле несут яйца. Людям только приходится собирать их в течение всего года.

Далее смотрит вельможа: у колодца выстроилась длинная оче­редь женщин с ведрами, все они берут воду и выкладывают за это денежки. Собирает же плату некто с огромным кошельком, ви­севшим на ремешке через шею. Остановил процессию высокород­ный чиновник и, отдернув в сторону занавеску паланкина, подо­звал человека и спросил:

— Эй ты, почему берешь плату за воду?

-Потому что колодец стоит на моей земле вода же в колодце не простая, а волшебная. Кто пьет ее — не стареет. Вот этим женщинам — всем уже по сто лет.

Так отвечал Ким Сондари образованному, но глупому чинов­нику, родившемуся и выросшему во дворце и совершенно не знав­шему обычной жизни. Тот посмотрел на солому, разбросанную по всей реке, и спросил:

— Так это огромное поле — кому оно принадлежит? Тебе?

— Конечно мне! — отвечал Ким. — Эта волшебная земля -наследие моих предков, к которым особенно благоволило небо.

— Не продашь ли ты эту землю мне? — стал рядиться вельмо­жа. — Могу тебе сказать, что я назначен управлять соседней губер­нией. Но я хотел бы иметь и этот участок земли, где находится волшебный колодец для продлевания жизни.

— Земля, как видите, большая, конца и края не видать. Коло­дец действительно волшебный. Дикие утки столько яиц приносят, что люди, которым я разрешаю бесплатно собирать яйца, не успе­вают их съедать. Достанет ли всех ваших денег, ваше пре­восходительство, чтобы выкупить такую землю?

— А сколько это стоит? — начал прицениваться губернатор.

— Миллион, — ответил Ким Сондари.

— Это для меня не деньги, — ответил губернатор и тут же выложил требуемую сумму.

После чего с легким сердцем отправился далее к новому месту службы, где он намеревался немедленно ограбить народ, задушив его поборами, и с лихвою восполнить те деньги, которые он отдал за покупку «волшебной земли» — большого куска зимнего Тэдон-гана.

А Ким Сондари, столь неожиданно разбогатев, вдруг пропал куда-то, и никто из честного корейского народа больше не встре­чал его ни на больших дорогах, ни в трактирах и постоялых дворах по провинциям, ни на улицах и площадях Сеула. Говорят, Киму большие деньги счастья не принесли, потому что он был рожден для другого счастья — бродить по земле и множить всякие веселые рассказы о своих похождениях. А перестал человек сози­дать своей жизнью истории — так и память о нем исчахла, и никто больше не может сказать, где он преклонил голову и каковы были его последние слова на этой славной земле.

Плата за вранье

У янбаня была любимая красавица-дочь. Надо ее замуж отда­вать, а приданого нет — был этот янбань из бедных. Вот и решил он добыть денег необычным способом. Объявил, что отдаст дочь за самого лучшего вруна, и устроил подлинные экзамены на вранье. И тот, кто приходил испытывать себя, вначале должен был внести 100 вонов серебром, только потом допускался врать перед отцом девушки. Если он признает, что да, это и есть настоящее вранье, то претендент получит в жены красавицу. Если же не поверит хозяин вранью — то испытуемый изгоняется, и плакали его денежки…

Надо сказать, народ так и повалил. Во-первых, невеста уж больно была хороша, а во-вторых, каждому испытуемому каза­лось, что именно он-то и соврет самым убедительным образом, и отцу девушки ничего не останется делать, как поднять руки кверху… Однако на всякое самое дикое вранье хитрый ян­бань неизменно отвечал одно: «Истинная правда. Верно! Такое бывает», — и благополучно отправлял обескураженного претенден­та восвояси.

И вот пришел какой-то невзрачный, в очках. Сразу же зая­вил, что была дальняя дорога, он проголодался, и надо бы внача­ле пообедать. Дали ему пообедать, но завиральный жених сказал, что он чего-то утомился сегодня, врать ему неохота, и лучше это будет делать завтра с утра.

Наутро он начал:

— Мой покойный отец много лет назад поехал в Сеул по де­лам, но там задержался, поистратился, и ему не на что было возвращаться домой. Пошел он из Сеула куда глаза глядят. При­шел в одно место, а там такие сильные ветры дуют, что крестьяне никак не могут собрать урожай. Только срежут серпом сноп риса, как его тут же рвет из рук и уносит ветром.

— Где же тут вранье? — говорит отец невесты, хитрый янбань. — Такие ли еще ветры бывают на свете!

— Мой отец набрал в том краю полный рогожный мешок бес­платного ветру и отвез в Нандо продавать. Продал ветер очень выгодно: отмерял его курительной трубочкой. За каждую такую меру взял по пуду ячменя.

— Что ж, выгодное дело, — одобрил хитрый янбань. — В Нандо зерно дешевое, что и говорить.

— Привез он ячмень в ваши края, продал по десяти вонов за пуд и выручил целых тысячу вонов. А останавливался он у одного человека, и тот занял у моего отца, продавца ветра, пятьсот сереб­ряных монет, в том дал расписку.

— Деньги немалые, — молвил испытующий янбань. — Но на свете остались добрые люди, дают еще в долг деньги.

Тут испытуемый вытаскивает из кармана бумажку и читает по ней: «Такого-то дня, такого месяца, такого-то года в 11 часов утра я обязуюсь вернуть деньги, пятьсот монет…»

— Срок наступил сегодня, а расписку, мой отец получил в этом доме, лично от вас, почтенный, — завершил свою речь при­шлый человек.

— Врешь! — в сердцах крикнул хозяин дома. — Никогда не было такого!

— Значит признаете, что я соврал? — поймал на слове и припер к стене янбаня гость. — Мне можно будет скоро называть вас отцом?

Что поделаешь? Пришлось янбаню отдать свою дочь за этого невзрачного очкарика, но непревзойденного вруна и хитреца, ка­ких свет ни видывал.

Семейка

Честная вдова выдала замуж свою старшую дочь в далекую деревню. По бедности не могла устроить свадьбу, собрала и отпра­вила невесту впопыхах, наспех, как только прибыл за нею жених.

И вот прошел год, мать скучает по дочери, а от нее ни письма, ни весточки. Однажды идет женщина полями, за деревней, и встре­чается на перекрестке дорог со своим зятем. Обрадовалась, кину­лась к нему с расспросами. Как, мол, дела почему вестей не пода­ете, здоровы ли все, родился ли у них ребенок, ведь прошло доста­точно времени… Зять особенно разговорился в ответ, лишькоротко буркнул:

— А… Старая чи-чи новую родила. Из чего бедная женщина одно только поняла: родилась у молодых девочка. И теща сильно обиделась на зятя за его «чи-чи». Неприлично ему так говорить перед старшими! Решила она как-нибудь сходить в ту деревню, откуда был этот неотесанный зятек, и пожаловаться его родите­лям.

В скором времени, действительно, собралась вдова и пошла в ту далекую деревню, навестить свою замужнюю дочь. Пришла, отыскала дом, зашла. Ее встретили радушно, сват оказался сва­тье ровесником. Стали ее угощать, пришли соседи посмотреть на гостью.

Очень довольна осталась вдова своей родней и говорит свату:

— Вы такой почтенный человек. А вот сынок ваш — не совсем приличный, скажу я вам…

— Что такое! — удивленно воскликнул сват.

— Встретила его на дороге, спросила, родился ли у них ребе­нок, так он мне ответил: мол, старая чи-чи новую родила. При­лично ли это? — степенно молвила вдова.

На что папаша ее зятька сначала прикрыл глаза, потом зама­хал руками, словно отбиваясь от пчелы, и крикнул:

— Не надо! Не надо при мне говорить про чи-чи. А то сразу мой танг-танг начинает подыматься!

Видит честная вдова, толку мало вышло из того, что пожало­валась на неприличного зятя его отцу. Он-то оказался не лучше сыночка! Возмутилась она и решила высказать свою обиду ста­рому деду с белоснежной бородою, который по дряхлости своей сидел в дальней комнате, не выходя оттуда. Вошла вдова, покло­нилась, затем все как есть и выложила седобородому старцу.

Тот выслушал, поморгал старенькими глазами — и вдруг стук­нул кулаком по полу, горестно восклицая:

— Беда пришла! Беда!

— Какая беда?

— А такая! В мою комнату чи-чи зашла — и вот первый раз уйдет из нее, не попробовав мой танг-танг. Чувствую — не полу­чится больше у меня. Старость проклятая одолела! Разве это не

беда?

Выбежала вдова из стариковой спальни — глаза выпучила, рот

раскрыла. Не знает, то ли плакать ей, то ли смеяться. Ну и семейка попалась!

Судьба

У богатого, знатного янбаня было три дочери. Пришла пора выдавать их замуж. Говорит он старшей:

— Сватают тебя из хорошего дома. Я даю согласие. Отвечай, благодаря чему стало возможным твое счастье?

Почтительная дочь отвечает:

— Только вашим стараниям, отец.

Янбань остался доволен словами старшей. Спрашивает у вто­рой дочери, и та отвечает точно так же, как первая:

— Вашим стараниям, отец.

За младшую еще никто не сватался, но отец и у нее спросил, чему будет обязана она своим счастьем. И младшая дочь вдруг ответила:

— Одной только судьбе.

Гордому янбаню такой ответ вовсе не понравился. Разгневал­ся он:

-Неблагодарная! Да как ты посмела!

Призвал сыновей и повелел им:

— Наказываю ее! Завтра, если какой-нибудь человек пройдет мимо дома, — отдайте ему в жены вашу младшую сестру… За первого попавшегося бродягу отдайте!

Сыновья не посмели ослушаться отца и все сделали так, как он приказал. На следующее утро по дороге мимо дома шел какой-то пригожий молодой человек, его и остановили братья:

— Забирай в жены нашу сестренку.

Тот давай отказываться:

— Да вы что? Я младший сын у своего отца, ни земли мне не досталось в наследство, ни добра. Выделили лишь маленький до­мик в горах, иду сей час туда. Мне и одному есть нечего, а вы еще
и жену какую-то подсовываете… Чем я буду ее кормить?

Тут выступила вперед девушка, красивая да разумная, и мол­вила следующее:

— Вы не должны беспокоиться об этом, мой господин. Небо создает всех живых тварей, зверюшек и птичек и всем дает пищу. Так неужели и мне не даст прокормиться? Вот посмотрите на меня — неужели я хуже какой-нибудь птички или зверюшки?

Посмотрел молодой человек на девушку — нет, не хуже она кого бы то ни было,

— Ладно, — согласился он, — будь по-вашему. И отправился дальше по дороге, а она пошла за ним.

Что тут долго рассказывать? Чудесные дела в этом мире со­вершаются быстро. Когда молодые подошли к маленькому домику в горах, то увидели, что он построен из каменных глыб и ^0кружен полуразрушенной оградой из тех же камней. И вот, об­ходя двор, юная жена увидела в разломах ограды что-то блестящее, желтого цвета. Оказалось, чистое золото! Дом и забор вок­руг него были сложены из камней, в которых залегало самородное золото!

Для начала жена выковыряла шпилькой несколько крупных самородков, сбегала вниз, в долину, где находился уездный город, продала золото и на вырученные деньги купила всего, чего ей нужно было.

А в скором времени там же, в горах, рядом с каменной хижи­ной, молодые выстроили себе роскошные хоромы. На скальных уступах вокруг дома были разбиты фруктовые сады, перевезли туда взрослые деревья с долины. Сотни нанятых строителей вы­рыли большой пруд, провели туда чистую воду из горной речки. В пруду были посажены лотосы, разведены золотые карпы, на бере­гу возведен сказочный павильон, к которому была причалена ук­рашенная резьбою и позолотой на рядная лодка.

Когда все это уже устроилось, захотела младшая дочь янбаня повидать своего отца и пригласить к себе в гости. Отправилась скромно одна, пришла в родительский дом пешком. Когда увидела отца, мать, своих братьев и сестер, расплакалась от радости. Рас­троганный ее слезами отец стал расспрашивать, как живет она и где… Младшая дочъ ответила, что живет она хорошо и хочет, чтобы отец приехал к ней в гости да сам бы на все и посмотрел.

— Будет ли на что посмотреть, бедняжка? — воскликнул отец.

— Ведь отдали тебя за первого попавшегося бродягу…

Но все же дочь уговорила отца. И они на лошадях отправи­лись к горному перевалу. Увидев дочерины хоромы, осматривая сад, затем плывя на лодке к роскошному павильону, отец не про­изнес ни слова; Но, наконец, сидя за обеденным столиком, прини­мая из рук дочери чарку вина, он с улыбкою промолвил:

— Как же все это получилось, дочь?

— Судьба, — ответила она с поклоном. — Так было угодно судьбе, отец.

Опять судьба

Одному почтенному человеку достался зять-пьяница и забул­дыга, драчун и грубиян, от которого не было покою всей округе. Жалко было отцу, что такой муженек у старшей дочери, и он по­клялся, что никогда не отдаст свою младшую за пьющего человека.

Об этом узнал один молодой проходимец из Челадо, не имев­ший ни кола ни двора, наследник давно разорившегося имения, мечтавший поправить свои дела выгодной женитьбой. И вот он набросил конское седло на корову, уселся на нее лицом к хвосту, положил перед собою сноп соломы — и давай на ходу вить свясла. Корову он подогнал к дому того человека, который поклялся не связываться с пьяницами.

Перед усадьбой этого почтенного крестьянина было располо­жено пшеничное поле, и коровий всадник, подъехав к воротам, нарочно упал с седла и стал корчиться на земле. Вышел со двора хозяин, подошел к упавшему, в удивлении стал расспрашивать:

— Кто такой? Почему ехал на корове задом наперед? И чего это свалился на дорогу — больной, что ли?

— Нет, не больной, — отвечал парень. — Еду в Челадо, ехать долго, и чтобы не терять зря времени, решил вить свясла на ходу — ведь скоро урожай собирать. У коровы зад широкий, сноп на нем хорошо держится, поэтому и уселся задом напе­ред: так удобнее работать. Ведь я, почтенный, не могу ни минуты без работы… А упал я на краю поля потому, что здесь растет пшеница, из которой водку делают. Я же совершенно не пью, меня даже от одного вида пшеницы похмелье берет. Вот голова и закружилась.

— Сынок, а ты женатый или нет? — с надеждою спросил у него крестьянин…

— Какое там! — последовал ответ. — Некогда жениться! Говорю же вам: я все время работаю, работаю… Времени на женитьбу не остается!

До чего же обрадовался старый крестьянин! Стал он уговари­вать, чтобы парень женился на его младшей дочери — и уговорил-таки! А ей расписал жениха, возвысив его до небес: и работящий, мол, и трезвенник-де, и молодой, здоровый, красивый, из хороше­го рода… Охотно согласилась дочь выйти за такого жениха.

Дал отец большое приданое за нею, отвалил зятю кучу денег и отправил молодых на двух телегах к их дому. А осенью, когда закончились крестьянские работы, отец сам поехал в Челадо наве­стить их.

Прибыл туда и увидел, что новый-то зять пьет не хуже перво­го! Все пропил из того, что выделил ему богатый крестьянин на приданое дочери.

— Как же так? Ведь ты же не пил, сынок! — воскликнул тесть.

— Ты же заболевал при одном только виде пшеницы, из которой делают водку!

— Тогда болел, теперь выздоровел, — отвечал хмельной зятек.

— Пью, папаша, и больше не болею!

Обнял старик дочь, прижал ее голову к своей груди и запричи­тал:

— Хотел я избавить тебя от такого несчастья, как пьяница-муж, да ничего не вышло. За что же нам такое наказание?

— Судьба, — ответила на это младшая дочь. — Такова, видно, наша судьба, отец.

По доброй воле

В доме с красной черепичной крышей затужила молодая сно­ха. Работать заставляют много, кормят плохо. Терпела она, тер­пела, не вынесла и ушла назад к родителям,

И вдруг стало известно, что одна девушка изъявляет желание пойти невесткою в дом с черепичной крышей. Родные стали отго­варивать ее, но она никого не послушалась.

Потребовала, чтобы за нею прибыли с паланкином. Села туда, захватив с собою кисет с табаком и длинную трубку. Когда ее понесли к дому жениха, закурила. Так и села за свадебный стол с трубкою в руке.

Народ стал возмущаться, потихоньку роптать. А молодая ко всему зычным голосом потребовала:

— Эй, кто-нибудь! Принесите огоньку, трубка погасла!

Гости и хозяева были настолько удивлены, что просто онеме­ли и молча смотрели на то, как невеста сидит за свадебным столи­ком, напротив жениха, и дымит трубкой.

Только успели совершить свадебную церемонию, как невеста встала и ушла спать. И не показывалась из спальни два дня.

На третий день ей надо было уже заняться по хозяйству, показывать себя. Чтобы сготовить кашу, свекровь выдала меру риса. Невестка посчитала, что этого мало — молча выхватила из-за пояса свекрови ключи, сама пошла в амбар и набрала столько зерна, сколько сочла нужным.

Люди стали поговаривать: пришло разорение в дом. Мол, это наказание за первую невестку, с которой плохо обращались.

Проходят дни за днями, а новая невестка ничего не делает из того, что ей прикажет свекровь. Надо обрушить рис, дело женс­кое, зовут невестку на крупорушку. А молодайка отвечает:

— Спать хочу, еще не выспалась. Идите без меня.

— Но там надо вдвоем работать! — говорят ей.

— Не беспокойтесь, моя часть работы сама собою сделается, — уверяет невестка.

Свекровь вся извелась, стала жаловаться мужу:

— Старик, что будем делать? Внутри у меня все горит, нету сил больше терпеть…

Услышала это невестка, вышла из-за угла и спокойненько промолвила:

— Как вам нутро-то удалось зажечь, матушка? Видать, в жопу соломы напихали, а потом подожгли?

Старый свекор как стоял, так и упал на месте, корчась от смеха. Целый час хохотал, наверное, а после молвил, утирая ку­лаком слезы веселия с глаз:

— Ну ее к черту. Пускай делает что хочет. А ты ничего не говори ей, жена!

Но именно с этого дня не узнать было снохи! Все она стала делать с превеликой охотой. Любая работа так и кипела в ее руках. Старую свекровь постепенно освободила от всех забот, мужу стала первой помощницей.

Потому что все делала по своей доброй воле, а не по принуж­дению!

Сестра силача

У величайшего силача и борца Цой Балтона была младшая сестра, тоже великой силы. Цой на всех соревнованиях по борьбе неизменно получал все призы, а дома хвастался перед сестрою.

Однажды она переоделась в мужское и пошла на борьбу. Там Цой уже ходил по кругу, пританцовывая, и вызывал желающих — хватиться с ним. Однако таковых не находилось, потому что все же знали о непобедимости Цоя и о его излюбленном приеме, когда он брал противника на грудь, а потом бросал его через свою голову. Многие, испытавшие, на себе этот жестокий прием, ока­зались потом с перекошенными глазами или выпавшими кишками, так что со временем оставалось все меньше людей, желавших померяться с ним силой.

И вот на круг взрыхленной земли вышла сестра, переодетая юношей, с наведенными углем бровями и усиками — чтобы брат не узнал ее. Не успел он как следует ухватиться, как она, пользуясь его же излюбленным приемом, перебросила Цоя через себя. Тот грохнулся на землю с большим шумом, потому что был велик те­лом и весил не меньше быка. Трижды он схватился с неожиданным противником — и каждый раз с таким же шумом летел на землю.

После третьего раза сестра, переодетая юношей, внезапно скры­лась куда-то. И Цой Балтон за отсутствием противника все-таки получил приз — годовалого бычка.

Привел он домой на веревке бычка — и давай снова хвастать­ся, ничего не говоря сестре о своем поражении. Тогда она и говорит ему:

— Братец, а бычок, может быть, все-таки мой, а не ваш?

— Как так?

— А вот так. Пойдемте на задний двор, там земля помягче.

— Зачем? Бороться, что ли, хочешь со мной?

— Бороться!

— Ах ты, девчонка нахальная!

Но пошел все-таки Цой на задний двор — и там его точно так же, как днем, трижды кинули на землю. И только тогда догадал­ся Цой Балтон, кто это побеждал его на кругу:

— Так это ты была?

— Я, братец.

Цой Балтону жить стало невмоготу: уже не чувствовал он себя самым сильным борцом. Что же такое получается? Женщи­на, девушка, родная сестренка была сильнее его! Примириться с этим было трудно.

Тогда и решил Цой немедленно выдать сестру замуж — и как можно подальше от дома. Нашел для нее жениха аж в Динчоне, куда от Сондина было пару дней пути. Невесту понесли в палан­кине, под которым встали восемь здоровенных мужиков — настоль­ко велика и тяжела была невестушка!

По дороге слышат носильщики, как она в паланкине ворчит недовольным голосом:

— В Сондине не нашли танг-танг для меня, поехали, искать его в Динчон!

И как подскочит на носилках! Еле удержали паланкин восемь мужиков.

А через некоторое время как заорет на всю горную долину:

— Эй вы! Остановитесь, поссать надо! Остановилась процессия, поставили на землю носилки. Невеста вышла из паланкина и уда­лилась за большой придорожный камень. И вдруг услышали, как она запела оттуда зычным голосом:

В три струи пошел водопад —

Значит, трое там у меня сидят!

Когда отправились дальше, на горном перевале дорогу перебе­жал большой рогатый олень. И тотчас из паланкина прозвучало:

— Ага! Первым будет сынок, красивый и быстрый, как олень!

Прибыли наконец в Динчон к жениху. А он-то оказался ма­ленький ростом, и родители у него маленькие, робкие старики. И домик у них маленький — еле вошла в дом невеста, пришлось ей в дверях низко нагнуть голову.

Для начала попросила свекровь сноху натаскать воды — в два больших десятиведерных чана. Сноха ухватила эти чаны и отпра­вилась на речку. Набрала воды и с полными бочками пошла не в ворота, а поперла напрямик, сшибая ногами каменную ограду.

Собрался народ, издали наблюдает за ее действиями, а с наро­дом стоят и родители мужа, робкие старички… Спрашивают у них соседи:

— Доколе вы будете терпеть в доме этакую страхоту?

— До зимы, однако, — отвечают старички. — Надо сначала к зиме приготовиться, а там видно будет… Может быть, тогда и отправим ее восвояси.

Но отправлять назад сноху не пришлось. Потому что как на­чала она действовать, то есть, готовиться к зиме, так у мелкой семейки только глаза на лоб полезли от изумления. Одна, без чьей-либо помощи, невестка наваляла, очистила и вытащила из лесу целую гору бревен. Из них построили высоченный дом, куда невестка могла входить, не пригибая головы. Зимовали уже в этом новом большом доме.

Прошло три года, и вот она родила своего первенца — красиво­го, здорового сына. Но могучей силачке рожать вовсе не понрави­лось. Решительно отказалась она от своего мужичка, отлучила его от себя. Но чтобы все было по справедливости — сама нашла для супруга и привела в дом чеби, то есть вторую жену.

Эта чеби родила подряд двух сыновей, и сестра Цой Балтона вначале рассердилась было, задетая за живое. Ах, мол, сучка, я одного сына еле родила за три года, а ты двоих нащелкала за два — и чуть было не отколотила вторую жену. Но тут великая силач­ка вспомнила, как несли ее в паланкине к жениху через высокий горный перевал. Как потребовала она остановки, чтобы оправить­ся. И какое вышло из этого гадание — о том, что у нее будет трое детей. А потом круторогий олень перебежал дорогу, а это означа­ло: первым будет ее собственный сын. Все получилось так, как она предугадала по верным приметам, все свершилось по судьбе. И обижаться на нее не надо — лучше поблагодарить ее за то, что дает хорошее каждому человеку.

Дом с привидениями

1. Умерла хозяйка, муж остался единственной дочерью. Взял он в дом новую жену, тоже вдовствующую, у которой был сын. Захотела мачеха извести падчерицу, чтобы отцовское наследство
не ей досталось, а любимому сыночку. Ночью подложила между ног девушки ободранного мышонка, а утром подозвала отца и показала. Вот, мол, твоя дочь спуталась с нечистой силой и роди­ла неведомое чудище. И теперь, коли оставить ее в живых, нечис­тая сила завладеет всем домом; высосет кровь из живых людей, и они погибнут страшной смертью. Чтобы этого не случилось, гово­рила мачеха, испоганенную дочь надо увести как можно дальшеот дома и там прикончить.

Отец вынужден был согласиться. Вечером потащил дочь в горы, хотел или со скалы ее сбросить, или утопить в омуте под ровным, как свеча, большим водопадом. Однако рука не поднялась ни на то, ни на другое. Вел он, вел свою несчастную дочь по горной тропе — и вывел к одному уединенному дому, стоявшему над ти­хим горным озером. Об этом доме все в округе знали, что он забро­шенный, хозяева ушли из него, потому что их совершенно одоле­ли привидения.

Увидев перед собой белый дом, освещенный закатным солн­цем, отец девушки весьма обрадовался. Не буду убивать ее, пусть за меня это сделают привидения, решил он. И приказал дочери идти к дому, там заночевать. Сам же развернулся и поскорее от­правился назад.

2. Тем же днем в одной деревеньке, расположенной на берегу горного озера недалеко от дома с привидениями, произошло вот какое дело. Зашел в деревню нищий парень, стал ходить по дво­рам, просить подаяния. Смотрят крестьяне, а парень-то из себя видный и одет неплохо, вовсе не походит на побирушку. И реши­ли мужики, что это вор-наводчик шастает по домам и высматри­вает, чем можно поживиться…

Надо сказать, жителей этой деревни накануне как раз предуп­реждали, что в округе действует воровская шайка.

Схватили мужики парня и давай его бить. Тот еле смог выр­ваться и убежать. Спрятался в лесу, залег в кустах, стал дожи­даться ночи, чтобы незаметно уйти по дороге. И вот уже в темноте увидел — крадутся какие-то люди с факелами. Подошли к озеру, что-то бросили в воду, затем скрылись в лесу.

Нищий парень выбрался из своего укрытия и только было направился по дороге, как следом вынеслась погоня верхом на лошадях. Это жители деревни гнались за грабителями. Окружили парня, схватили — и узнали его. Снова принялись было избивать его, но он крикнул:

— Постойте! Знаю, где находится то, что вы ищете!

И повел людей к берегу, откуда бандиты побросали в озеро награбленное добро. Все это, связанное в большие узлы, достали из воды, — но толпа не только не прониклась благодарностью к нищему, а стала бить его еще сильнее. Мужики окончательно уверились, что парень из той же воровской шайки, раз он знал место, где было спрятано награбленное. Решили устроить самосуд и казнить его: то ли повесить, то ли привязать камень на шею и утопить в озере, то ли живьем закопать в землю. Сошлись на том, что лучше всего будет бросить его в болото, а не в чистое озеро, из которого они пьют и где ловят рыбу. Всем миром поручили это дело одному крестьянину, которого грабанули ощутимее всех ос­тальных.

Тот погнал связанного по рукам парня в лес, где находилось болото. Но стоило человеку выйти из толпы и оказаться наедине с собою, как ему стало жалко нищего. И крестьянин подумал о том, что все украденное у него добро не стоит того, чтобы за это уби­вать человека. А тут еще парень стал просить, чтобы ему хоть дали бы поесть перед смертью. Мол, три дня ни крошки не было во рту, и ему сейчас мучительнее от голода, чем от страха смерти.

Пришлось крестьянину свернуть с пути, зайти в деревню и в своем доме покормить обреченного на злую казнь несчастливца. Во время еды при свете масляной лампадки мужик как следует рассмотрел симпатичного парня, и в душе у крестьянина все пере­вернулось.

И когда он снова погнал нищего перед собою в сторону леса, то понял, что не сможет совершить казни над ним… И отпустить его, пойдя противу воли сельского мира, тоже не сможет. Как поступить?

И тут добрые духи, дружелюбные к нему, счастливым образом надоумили его, как поступить. Дорога к лесному, болоту как раз проходила по тому месту, откуда был виден дом с привидениями. Освещенные луной его белые стены ясно виднелись издали. И му­жик подтолкнул в спину своего пленника:

— Иди туда, парень. Не хочу убивать тебя. Пусть лучше сде­лают это привидения.

3. Парень решил: не все ли равно от кого смерть принять. Все только и норовят отнять мою жалкую жизнь. А мне она уже не дорога больше — столько видел печали в ней, что буду лишь бла­годарен тому, кто поможет мне уйти из нее.

Так удрученно размышлял тот, кто выглядел нищим, — ша­гая в сторону дома с привидениями. На самом деле этот юноша был молодой поэт, младший сын дворянина, которого после смер­ти отца прогнали из родового гнезда. Прогнал старший брат, что унаследовал родительское имение и не захотел делиться с млад­шим братом. И ему осталось только одно — бродить по белу свету, слагать стихи о покинутой родине и просить подаяния ради Бога.

И вот он входит в страшный дом с привидениями. Смотрит -в углу, освещенном лунным светом, падающим через окно, сидит юная девушка. Смотрит на него неподвижными прекрасными глазами и молчит.

Подошел ближе юноша, опустился напротив -и тоже ни сло­ва. Так просидели они довольно долго, и наконец юноша осме­лился спросить:

— Простите… Но вы — бесовка?

На что последовал скорый ответ — самым приятным голосом:

— Нет, я человек! А вы?..

— Я тоже человек…

Надо ли говорить, как они обрадовались встрече? До утра рассказывали друг другу, что случилось с каждым. Спать улеглись вместе, на одной циновке, уже при первых лучах солнца.

А когда они проснулись при ярком свете дня, то увидели на стене, прямо над собою, незамеченную ими ночью висящую полосу рисовой бумаги, на которой было начертано изящными буквами следующее:

В этом доме

когда-то поселился я,

поэт Ким Си-сып, —

тогда мне приснилось,

что счастье на этом свете возможно.

Я женился, двое детей родилось у меня.

Но и жена, и дети мои умерли.

Так возможно ли счастье

на этом свете?

Теперь я ухожу ~

и мир тебе, входящему.

Оставайся, живи в этом доме —

если ты веришь,

что счастье возможно

на этом свете.

Опечаленные, взявшись за руки, читали и перечитывали юные затворники дома стихи удалившегося в неизвестность поэта, хозя­ина этого дома. И они остались жить там, поверив, что счастье на этом свете все же возможно.

Подвалы дома оказались набиты запасами продуктов, в шка­фах висело много хорошей одежды, на дворе под навесом лежали в поленницах заготовленные дрова.

Словом, через некоторое время жители деревни в великом изум­лении заметили, что над домом с привидениями из трубы вьется кудрявый дымок.

Но крестьяне никак не могли понять: то пируют бесы и при­зраки, радуясь своей поживе, или поселились в брошенном доме какие-то люди? Оттуда никто не выходил и не спускался в дерев­ню. Но когда так прошла неделя, другая, когда прошел месяц, а дым продолжал весело вылетать из трубы дома — люди в деревне все же поняли, что привидения и бесы тут ни при чем.

Сын любителя шахмат

В старые времена янбани Ли и Ким были большими любите­лями шахмат. Они часто играли друг с другом, за совместной игрой проводили немало часов.

У янбаня Кима была на удивление приятная и красивая жена, янбань Ли давно втайне приглядывался к ней. Но его партнер, обычно не поднимавший глаз от шахматной доски, ничего не за­мечал.

И вот как-то Ли, в доме которого они играли в этот раз, предложил приятелю:

— Давай-ка сыграем на чашку малины.

— Идет, — ответил Ким, расставляя фигуры на доске.

— А не будет малины — присылаем жену на ночь.

— Жену, так жену, — отвечал Ким, уверенный, что выиграет. Но он как раз проиграл. И только тут сообразил, что сейчас глубокая зима, малины достать никоим образом нельзя, — при­дется, видимо, и впрямь отдавать на ночь свою красавицу жену этому дебелому, гладкому Ли…

А тот еще и напомнил, провожая приятеля домой:

— Ну так я жду, Ким-янбань! Или малина, или жена!

В печали возвратился Ким домой. Не ест, не пьет, отдыхать не идет после обеда. Сидит за столом в передней комнате, все думает, как ему быть. Жену он любил, передавать ее другому мужчине было немыслимо. Однако и янбаньская честь дорога: уго­вор был…

Заметил печаль своего батюшки восьмилетний умный сынок Кима, дождался, когда мать отошла куда-то, и спрашивает:

— Почему отказываетесь обедать? О чем думаете?

— Не твое дело, малыш. Ешь сам.

— Что случилось, отец? Почему не хотите сказать своему ум­ненькому сыну? Или вы уже не любите меня? — пристал мальчиш­ка к родителю.

И тот, действительно любивший своего единственного сына, едва не прослезился и все рассказал малолетнему ребенку… Мол, такая беда и позор, — придется, видимо, покончить с собою.

— Что за слова такие! Не переживайте! — стал успокаивать ребенок родителя. — Пустяки все это! Положитесь на меня, а те­перь давайте обедать. — И он подал отцу палочки для еды.

После обеда Ким, как обычно, пошел отдыхать, а мальчик оделся потеплее и отправился к дому янбаня Ли.

Приходит туда, а тот уже давно с нетерпением караулит у ворот. Увидел мальчика — и к нему.

— Ну что, как отец? Дома?

— Дома.

— Обещал малину… Достал?

— Да вот, ходил за малиной в лес. Там его укусила змея. Теперь отец вернулся домой, лежит в постели, болеет.

— Эй, негодник, какая такая змея зимою? — возмутился ян­бань Ли.

— А какая малина зимой? — спросил мальчик. Ответить было нечего, пришлось янбаню Ли замолкнуть перед ребенком.

Пошел он сам к своему приятелю Киму, сыграли они в шах­маты. Ли выставил другие условия: проигравшему или сплести из золы веревку, или, взамен этому, отдать на ночку жену. И снова Ким проиграл.

Ли вернулся домой и с уверенностью стал ждать, что на этот раз приятель не вывернется и непременно пришлет жену. Но сно­ва пришел мальчик. Он догадался, оказывается, сложить в мед­ный тазик свернутую в кольца веревку, которую обуглил, поста­вив таз на жар очага. Веревка выглядела целой, но была и на самом деле из золы.

В третий раз сыграли в шахматы друзья-приятели, и снова проиграл невезучий Ким-янбань. На этот раз был заклад: предста­вить жеребенка от жеребца — или снова жену на ночь…

И опять вместо жены Кима пришел к янбаню Ли малолетний ребенок.

— Ну, что там у тебя? — заранее досадуя, спросил Ли. — Какую пакость ты хочешь сообщить мне?

— Да такую, что мне, маленькому мальчику, неудобно даже и говорить…

— О чем это?..

— Да вот отец мой… Пошел ловить жеребца, а тот прыгнул через забор, упал — и у него получился выкидыш.

— Что ты такое несешь, глупый ребенок! Какой может быть выкидыш у жеребца?

— Значит, вы сами признаете, что от жеребца не бывает жере­бенка?

— Признаю, признаю, — с досадою ответил янбань Ли. — Что с тобой поделаешь, коли ты умник такой? Вот если бы отец твой был таким же умным, то не проигрывал бы так часто в шахматы.

Глупый начальник, умный начальник

Назначили уездным начальником-ваном очень глупого челове­ка. Тем не менее он должен был судить, рядить, казнить и мило­вать.

Один крестьянин передал своему батраку скотину на развод -стельную корову. С тем чтобы ее приплод батрак оставил себе, а через три года вернул корову хозяину. Но случилось так, что пос­ле того, как отелилась, корова заболела и сдохла. Хотел кре­стьянин высчитать с батрака за убыток, но с того и взять было нечего: в доме его свистела нищета.

С горя пошел крестьянин к начальнику-вону, стал ему жало­ваться. А тот и отвечает:

— Сам же говоришь, что работник беден, нечего у него взять. Так чего ты хочешь услышать от меня? Ступай себе с Богом…

Повесил голову крестьянин, пошел домой. А жена вона, жен­щина сообразительная, не в пример мужу, стала его упрекать. Мол, чего отправил человека без умного совета?

— А что бы я мог посоветовать? — недоумевал вон.

-Хотя бы то, чтобы шкуру с коровы снять и продать скорня­ку на сапоги, деньги вручить пострадавшему. А весь будущий при­плод того теленка, который родился, передать хозяину.

-Верно! — воскликнул начальник. — Эй, слуги! Бегите за чело­веком, верните его!

Вернули крестьянина, и уездный начальник волеизлиял перед ним то, что посоветовала жена. Удивился крестьянин уму вона и разнес по округе славу про нового начальника.

В это время семеро буйных сыновей одного человека убили в драке соседа, и его сын, услышав про справедливость вона, при­шел к нему с жалобой. А тот сидит в своем кресле, глаза выпучил — и ничего не соображает. Жены как раз не было рядом. Но вспом­нил ее прежний совет и в точности повторил его в своем новом решении.

— Содрать с убитого шкуру, продать скорняку на сапоги. Деньги же отдать сыну убитого. И ему же передать приплод от тех семе­рых бандитов, которые убили его отца.

Но бывали и умные ваны!

Мужик продал на базаре бычка, выручил неплохие деньги. Возвращался домой на повозке, в которую был впряжен белый вол. По пути сломалась ось, а дело уже шло к ночи. Пришлось путнику отпрягать вола, повозку бросить на дороге и возвращать­ся домой в темноте. Побоявшись, что в позднее время могут его встретить какие-нибудь лихие люди, мужик сложил все свои день­ги в кисет и, закопал под деревом, которое оказалось на краю дороги, недалеко от сломанной телеги.

Домой вернулся крестьянин поздно ночью, верхом на белом воле. Рассказал жене, что случилось, и поскорее лег спать. Чуть освежился сном, поспал часа три, затем встал, собрал инструменты и двинулся назад к брошенной на дороге телеге. Пришел туда, шасть под дерево, копал, копал — нету кисета с деньгами!

Пришлось возвращаться домой без денег. Жена говорит:

— Может быть, кто-нибудь прошел по дороге, когда ты возил­ся у телеги, и увидел?

— Нет, за все это время никто не проходил мимо. Пошел му­жик к вану, все рассказал, как было.

Тот выслушал, подумал немного и говорит:

— Деньги взял любовник твоей жены. Крестьянин так и вылу­пился на вана: никак спятил начальник… Отвечает ему:

— У меня честная жена. Не было и нету у нее полюбовника.

— Ну-ка, приведи ее сюда, — повелел тогда ван.

Пришлось выполнять волю начальства, явилась перед ним жена мужика. А строгий вон с порога встречает ее криком:

— Приказываю говорить правду! Кто твой любовник, негодни­ца?

— Господин, нету у меня никого!..

— Тогда кого ты ночью отправляла на белом воле к горам?

— Не знаю я, о чем вы говорите…

-Ах, не знаешь? А мои люди все знают… Назови, кто был с тобою в сговоре!

— Никого не было…

— Эй, палачи! Отрубить ей голову! Разорвать телегами! Четвер­товать!

— Пощадите меня!.. Все скажу! Это был Пак Торён!
Пошли и схватили Пак Торёна. Тот вначале тоже было начал во всем отпираться.

— Ты путаешься с нею?

— Нет, господин. Знать ее не знаю! — Деньги украденные вер­нешь?

— Какие деньги?

— Ах ты! Четвертовать его! Разорвать телегами!..

И тут уж Паку пришлось во всем признаваться. А куда де­нешься?

Затворники нефритового павильона

В древности у одного короля был единственный сын, мальчик необычайной красоты. Однажды он шел по дорожке через дворцо­вый сад, возвращаясь из школы, и навстречу ему попался бро­дячий монах с необычайно проницательными глазами. Взглянули друг на друга, и монах вдруг вос-кликнул: «Нет еще такого краси­вого ребенка в Корее! Жаль только, что в шестнадцать лет суж­дено ему умереть!» После чего они разминулись. Придя во дворец, королевич сразу же поведал королеве-матери о странной встрече и о словах незнакомца. Та встревожилась и послала слуг -немедлен­но догнать и вернуть странствующего монаха. Его привели, и мать спросила, почему он сказал такие слова про ее сына. И монах с проницательными глазами ответил: «Потому что быть ему съеден­ным тигром. Это ясно читается на его лице». Королева стала про­сить: «Сделайте что-нибудь, отведите беду. Ничего не пожалеем ради этого…» Монах ответил: «Сделать что-либо невозможно. Ни земная власть не поможет, ни богатство. Здесь высшая власть судьбы. Но ее воля может быть изменена только в одном слу­чае…» — «В каком, святой отец? Подскажите!» — взмолилась мать-королева.

Ответ был таким: «Спасется, если к шестнадцати годам смо­жет стать зятем китайского императора». Сказав это, монах мгновенно пропал с глаз, словно его и не было.

Что было делать? Пришлось мальчика тайно отправлять в далекий Китай. Королевичу исполнилось тогда всего лишь пят­надцать лет.

Прибыл он в столицу Китая. Стал инкогнито ходить по ули­цам, присматриваться к незнакомой чужой жизни. Но однажды вдруг заметил старушку, одетую по-корейски, продававшую на углу рисовую кашу с фасолью. Обрадовался, подошел и спросил, не кореянка ли она. Та тоже обрадовалась: да, кореянка. Когда-то во времена смут и войн бежала с маленькой дочерью в Китай. Теперь старушке восемьдесят лет, а дочери сорок, и она служит во дворце китайского императора».

Королевич предложил: «Переходите жить ко мне. Будете мне матерью здесь, на чужбине». На что старуха ответила: «Я бы с радостью. Но один раз в году, как раз перед новогодними праздни­ками, ко мне домой приходит дочь из императорского дворца. Бу­дет жаль, если она навестит меня, а я не окажусь дома». — «Об этом не беспокойтесь, — сказал королевич. — Куплю дом рядом с вашим, а вы. перейдете ко мне, чтобы я мог взять все заботы о вас на себя».

Королевич был богат, ничего не стойло ему выкупить помес­тье с большим прекрасным домом недалеко от той фанзы, в кото­рой ютилась старушка. И вот перед новогодним праздником ее дочь, одетая в придворное платье, пришла к домику матери и увидела, что фанза стоит пустая, бумажные двери-окна порва­лись… Испугалась дама, стала спрашивать у соседей, что случи­лось с ее матерью, но соседи быстро успокоили ее. Они показали на роскошный дворец, видневшийся неподалеку, и сообщили, что старушка теперь находится там.

Приходит туда дама и видит, что ее старенькая мать в белой атласной одежде восседает на подушках, покуривает длинную труб­ку, и ей прислуживают юные девушки. Пораженная всем этим дама спрашивает, что случилось, и старушка-мать отвечает: «Об этом тебе расскажет твой названный брат, который прибыл сюда с нашей родины из Кореи». Тут и королевич появляется, в самых учтивых выражениях приветствует даму, и они представляются друг другу.

Королевич доверчиво открылся своей названной сестре, не ута­ил, кто он и почему оказался здесь. Сестра прослезилась, узнав, какие печальные обстоятельства заставили ее юного братца поки­нуть родину, августейших родителей и терпеть лишения на чуж­бине. И решила придворная дама помочь королевичу, сделать все возможное для его спасения.

Чтобы попасть в императорский дворец, окруженный неприс­тупной стеною, надо было пройти через трое ворот, расположен­ных одни за другими. Дама переодела королевича в женское пла­тье, взяла его на спину, с головою накрыла одеялом и понесла ко дворцу. Привратникам сказала, что ходила навестить старенькую мать, но та заболела, обезножела, ухаживать за нею некому -вот и приходится забирать ее во дворец, где для нее, придворной дамы, выделена особая комната. К тому же она щедро подбрасывала солдатам денег «на штаны и рубаху», и стража всех трех ворот беспрепятственно пропустила ее.

У императора была любимая дочь, проживала она в уедине­нии, занимая отведенный ей Нефритовый павильон, который был окружен широким рвом с водою. Однажды императрица, мать прин­цессы, увидела во сне, что дочь выйдет замуж за иностранного принца. Так как у .императора не было сыновей, выходило, что в этом случае китайский трон займет государь другой державы. Что­бы предотвратить это, решено было принцессу затворить в Нефри­товом павильоне, куда доступ никому из посторонних не разре­шался.

Придворная дама ночью перевезла на лодке переодетого в жен­ское платье королевича к павильону, известными ей ходами про­вела его к покоям принцессы. Затем распростилась с ним и сказа­ла:

— Это все, что я могла сделать для вас, братец. А дальше — помогай вам Бог…

И она оставила королевича одного у дверей покоев. Он долго стоял на месте, не осмеливаясь войти. Потом решил, что назад ему все равно нет пути — и вошел…

Принцесса была уже одна, сидела перед разобранной постелью и читала книгу. Там как раз описывалась история про лис-оборот­ней. А тут в комнате, прямо перед нею, словно из воздуха явилась странная незнакомка. Почти не сомневаясь в том, о чем она спра­шивала, юная принцесса произнесла спокойным голосом:

— Соизвольте сказать мне правду… Вы лиса-оборотень?

— Сам не понимаю теперь, кто я, — отвечал королевич, скло­нившись перед девушкой самым учтивым образом. — Раньше мне снилось, что я корейский принц, сын короля. А теперь проснулся, оказался здесь, перед вами, — и совершенно не понимаю, кто я…

— Зато я понимаю! — воскликнула принцесса. — Вы, оказыва­ется, не женщина, вы переодетый мужчина! И вы мой суженый,предназначенный судьбою…

Принцесса оставила в своих покоях королевича, и они до утра, не смыкая глаз, разговаривали друг с другом, соревновались в сочинении стихов. А на завтрак принцесса затребовала вдвое больше еды, чем обычно. И тогда придворная дама, названая сестра королевича, заведовавшая кухней принцессы, поняла, что у молодых августейших особ дело сладилось.

И настолько хорошо сладилось, что почти полгода принцесса прожила, не показываясь из своих покоев. С нею вместе в затворе пребывал и королевич. Но об этом никто, кроме самых близких служанок принцессы и придворной дамы, не знал и знать не мог, ибо они крепко хранили тайну.

А сами молодые люди забыли обо всем на свете и пребывали в восхитительном состоянии счастья, какое редко выпадает кому-нибудь на этой земле. Оба они были невинны, никаких грешных желаний принц и принцесса еще не испытывали, дни затворниче­ства и ночной сон в объятиях друг друга были наполнены для них лишь нежным и чистым обожанием.

Между тем королевичу уже исполнилось шестнадцать лет, И где-то близко, наверное, бродил тот лютый тигр, который должен был покончить с ним. Однако счастливый затворник Нефритового павильона, не наблюдавший дней и часов, совершенно не думал об этом. Но думал некто другой, который составляет и предписывает судьбу каждому из родившихся на земле.

Китайский император вдруг вызвал из Нефритового павильо­на свою единственную дочь и сообщил ей, что издан» высочайший указ о выдаче ее замуж. Супругом ее станет тот; кто выдержит надлежащий экзамен и разгадает смысл восьми древних иерогли­фов. А остальные, недостойные, дерзнувшие самоуверенно пойти на испытания, будут брошены на съедение тиграм.

Принцесса поблагодарила отца за его милость и заботу, верну­лась в Нефритовый дворец и все рассказала королевичу. Тот сразу же изъявил желание принять участие в испытаниях. И только теперь вспомнил о чем нагадал когда-то ему бродячий монах. Об этом он и рассказал принцессе.

Та подумала немного, затем приняла решение. Ночью прокра­лась в канцелярию своего отца-императора, раскрыла свиток с загаданными иероглифами и списала себе все правильные ответы.

И в назначенный день корейский юноша явился в экзамена­ционный зал, бросил в урну лист с ответами. Через две недели урну вскрыли в присутствии самого императора. Ответы прочита­ли вслух — верными оказались они только у корейского юноши. Его и объявил зятем владыка Поднебесной. Остальных отправили на съедение тиграм.

Вот каким образом в далекие времена корейский принц женился на китайской принцессе и стал императором Поднебесной… Однако в хрониках он почему-то не упоминается. Может быть, в силу того, что грамота в то время была для Кореи и Китая единой — в книге хроник имя корейского принца переиначили и записали по-китайски. И поэтому, наверное, — чтобы впредь не путаться подобным образом, — в Корее впоследствии была изобретена соб­ственная грамота и установлена своя письменность.

Верная долгу сноха

В старину жили Им и Чен, добрые друзья. У них были дети, у одного сын, у другого дочь, вот они и решили поженить их, когда те подросли и созрели для брака. У Чена своих сыновей не име­лось, и он брал зятя в свой дом примаком. Чен по смерти первой супруги женился другой раз, и у второй жены был свой сын. И вот ради него — чтобы наследство хозяина перешло к нему, а не к зятю — мать подослала наемного убийцу.

В день свадьбы, когда молодые только что взошли в спальню и развязали пояса, убийца ворвался в комнату, перерезал горло жениху и скрылся в ночи. Исчезла отрезанная голова убитого. Невесту злодей не тронул.

Когда услышал об этом страшном деле отец жениха, то с безумной яростью обрушился с обвинениями на невесту: мол, был у нее тайный любовник, он и совершил неслыханное преступле­ние. И в отмщение за это жену надо зарыть в одной могиле с мужем. Ничем не стала оправдываться невеста, только умоляла о том, чтобы дали ей сроку — ровно три месяца. Если за это время невиновность ее не докажется, то она сама себя лишит жизни.

Между тем подали на нее в суд. Девушку посадили в яму при уездной управе и стали каждый день водить на допросы и пытки. Но, несмотря ни на какие мучения, она не признавала за собою вины.

И вот во время одного из допросов, происходивших на про­сторном дворе перед зданием управы, иод старой раскидистой гру­шей, подлетел и сел на дерево голубь. Птица повела себя очень странно: стала продырявливать клювом листья груши и бросать их на стол судье. Голубя прогнали, но судья призадумался, почув­ствовав что-то необычное в поведении птицы.

— Дома он рассказал все жене. И та быстро смекнула.

— Так ведь это означает, что жениха убил человек по имени Бя Гун!

— Почему это?

-Потому что Бя — это ведь «груша», а Гун — это «дырка»! Голубь подсказывал имя преступника!

Посмотрели в списках жителей уезда — и действительно на­шли такое имя: Бя Гун. Арестовали его и подвергли жестоким пыткам. Когда подвесили за ноги и стали бить палками, признал­ся во всем.

Схватили и стали пытать вторую жену Чена: где голова уби­того? Та указала — спрятана в мешке с мукой.

Преступников судили и казнили, невесту выпустили на свобо­ду. Она отказалась возвращаться домой к отцу и изъявила жела­ние перейти жить к свекру, чтобы ухаживать за ним. У старого Има к тому времени занемогла с горя и померла жена, он оставал­ся в доме один.

Молодая сноха-вдовица, так и не изведавшая своего счастья, стала жить у старика свекра. Готовила еду, стирала, вела дом. Терпеливо ухаживала за Имом и не поминала о том, как он винил ее в смерти сына, из-за чего она была подвергнута пыткам.

Прошло два года. И однажды ночью, когда свекор давно уже спал, она вошла к нему и стала потихоньку трогать его и гладить. Старый Им проснулся, но глаз не открыл, вида не подал. Он понял, что молодая сноха, наскучившись в своем одиночестве, увидела в нем мужчину. Однако старик понимал и то, насколько это дело может быть дурным, если он пойдет навстречу ее желани­ям. И он решил пока никак не откликаться, а наутро по-доброму переговорить с нею, все объяснить. Но на другой день сноха сама первою заговорила с ним. Она попросила разрешения отлучиться из дома на три дня. Удивленный такой просьбой, старый Им тем не менее разрешил, не понимая, куда это ей понадобилось уйти на столь долгое время. Ведь за все их совместное проживание в доме она ни на день не покидала его.

Но вот через означенные дни вернулась сноха — да не одна! Привела за руку молодую женщину, свою давнюю подругу. И го­ворит свекру:

— Вот, абай, давайте все трое жить вместе. Моя подруга уже давно вышла замуж, но муж у нее умер, осталась она свободной.
И я хочу просить вас: возьмите ее в жены.

Так и вышло — свекра женила сноха на своей подруге! Та вскоре родила престарелому мужу двоих детей и была с ним впол­не счастлива. А сама устроительница их счастья, дочь Чена, по­терявшая своего мужа в день свадьбы, навсегда осталась одна, никогда больше замуж не выходила и прожила жизнь в доме свек­ра, помогая его новой жене вести хозяйство, растить детей.

Своего счастья она не имела. Но зато смогла выполнить до­черний долг, ухаживая за отцом своего погибшего мужа. А затем, также понимая со своей стороны, что ничего дурного не должно произойти в их совместной жизни, — нашла для него новую жену, а сама осталась возле них просто приживалкой.

Уничтоженный род

У Лима-янбаня был подневольный батрак Ким, отданный в кабалу за неоплатные долги. Янбань Лим, еще не женатый, по­мнил, как тот усердно прислуживал в отцовском доме. Когда пос­ле смерти родителей молоденький Лим сам стал хозяином усадь­бы, то он уже не держал Кима за раба и даже выдал за него свою служанку и выделил для них отдельный домик, землю и скотину. Но что-то дела у новой семейки не заладились с самого начала, скот стал подыхать, урожай сгорать на корню. Погадали для них, и вышло — здесь им никогда ничего хорошего не увидать, надо отправляться на чужбину. И Лим отпустил несчастных.

Уехали те далеко, аж в провинцию Челадо — и вправду стала сопутствовать им удача. Очень быстро они сумели разбогатеть, занявшись кое-какой торговлишкой с китайскими контрабандис­тами. Спустя несколько лет они уже и не поминали, что когда-то были прислугой, и стали выдавать себя за господ. У них появи­лось поместье, большой дом, родились и выросли дети.

Прошло довольно много времени. У их бывшего барина, Лима-янбаня, дела, наоборот, шли все хуже и хуже. И наконец он вовсе разорился. Вступил в брак довольно поздно; когда забеременела у него жена, деньги у янбаня вовсе кончились. Роженицу ожидали голод и мрак в доме.

Тогда и порешил Лим-янбань: поеду-ка и найду своего бывше­го слугу, у которого, говорят, теперь денег куры не клюют. Слух дошел, что тот сказочно разбогател. И отправился Лим в далекую провинцию Челадо на поиски.

В одном местечке, уже близко к цели, он подошел к школе и услышал дружные детские голоса, повторяющие вслед за учите­лем какие-то стихи. Зашел в класс и увидел друга детства, вместе с которым когда-то обучались в одном монастырском училище. Лим знал, что друг живет в этом местечке, работает в школе учи­телем.

Остановился у него Лим на денек, отдохнул. Рассказал старо­му другу, куда и по какому делу направляется. Тот выслушал и стал отговаривать — не ходи, мол, уж больно дурные слухи ходят о том доме, куда ты стремишься. Но Лим уверенно возразил -ничего плохого не знал он раньше за своим батраком. Неужели теперь не вспомнит о добром к себе отношении?

С тем и прибыл наконец к большому новому дому с высокими резными воротами. Видит Лим — по двору слуги бегают, словно в доме янбаня. Подозвал одного, велел доложить о себе хозяину. И тот вскоре выбежал с радостным лицом, сердечно приветствовал своего бывшего хозяина. Ввел его в дом, велел зарезать курицу, сварить свежей каши из самого белого риса. За обедом Лим-ян­бань откровенно поведал своему бывшему слуге обо всех своих затруднениях. И Ким с готовностью пообещал свою помощь, за­тем уложил гостя отдыхать.

И тут приступили к отцу сыновья Кима — их было трое у него: двое взрослых уже, а младший совсем маленький, годова­лый. Старшие спрашивали, что за гость да откуда пришел. Отец рассказал о том, каким он явился для него благодетелем в дале­кие годы. И поэтому всем, что имеем теперь, мы должны, мол, делиться с этим человеком.

Когда Лим-янбань собрался идти назад, Ким собрал ему в дорогу много денег, рису, других продуктов, четыре штуки полот­на, четыре штуки шелку, все это погрузил на вьючную лошадь и собрался проводить своего бывшего хозяина до его дома. Но тут средний сын вызвался сопровождать гостя вместо отца. Парню уже исполнилось семнадцать лет, он был рослым и сильным, словно взрослый мужчина, и отец со спокойной душой доверил ему идти вместо себя.

И вот отправились, и на берегу горной реки, бежавшей но дну ущелья, решено было передохнуть. Когда Лим-янбань нагнулся к воде, желая сполоснуть лицо, второй сын Кима ударом ноги в спину сбросил человека в стремнину горного потока.

А жене Лима приснилось, что из кромешной темноты просо­чился глухой голос мужа, произносивший: «Я в глубине вод повис вверх ногами. Мне холодно». Проснувшись, жена Лима поняла, что с ним случилась беда и его уже нет среди живых.

Родился у нее сын. Красивый, чудесный мальчик, быстро рос, набирался ума. В школе неизменно учился лучше всех, учителя его любили и отмечали, чем и вызывал зависть у многих своих товарищей, сынков богатых родителей. Они часто обижали его, подстерегали на улице и избивали. А заступиться было некому. И мальчик со слезами приступил к матери, стал ее расспрашивать, где отец, почему его нет… Тогда она и рассказала сыну, что отец ушел в Чел ад о за деньгами — и не вернулся оттуда.

Восьмилетний мальчик решил отправиться в далекую провин­цию на поиски отца. И мать не решилась удерживать его. Она только сообщила сыну, что в Челадо в одном поселке живет друг отца, учитель, про которого муж когда-то рассказывал ей. Может быть, он-то знает, где отец и что случилось с ним.

Сын много дней шел по дорогам и наконец оказался в том поселке, у той школы, где когда-то останавливался в пути его отец. Учителю он рассказал, кто он и почему отправился в путь по этой дороге. Учитель только горестно посмотрел на него и по­качал головой. Ничего он не стал объяснять ребенку, лишь угова­ривал его остаться у него и продолжить ученье в его школе. Маль­чик послушался и остался.

В той же школе учился младший сын того самого Кима, о котором уже рассказывалось. Третий сын был всего на год старше мальчика Лима. Они оба очень понравились друг другу, и между ними завязалась горячая детская дружба.

Шли годы, привязанность их крепла, и к окончанию школы младший сын Кима однажды кинулся отцу в ноги и стал умолять, чтобы тот выдал свою дочь, пятнадцатилетнюю старшую сестру мальчика, замуж за его друга. Удивленный отец, всегда баловав­ший своего младшенького, велел ему привести этого друга в дом, чтобы хоть глянуть на него. И когда мальчик явился, то очень понравился Киму: маленький Лим с тех пор стал частым гостем в его доме. А когда тот закончил школу, Ким и на самом деле решил женить его на своей дочери, взять сироту к себе зятем. Устроили свадьбу, и Лим перешел жить в дом своего горячо любимого друга.

Юная жена крепко полюбила его, и в душе Лима-младшего также проснулась первая любовь. В те времена родители рано же­нили и выдавали замуж своих детей. И бывало, что это приводило к счастью, но бывало, что и наоборот.

Уже после свадьбы однажды школьный учитель зашел в дом Кима и открыл ему, кто и откуда этот юноша Лим. Учитель по­считал, что счастливая судьба сироты уже окончательно решилась и скрывать больше незачем, опасаться нечего. Но добрый учитель ошибся.

Средний сын Кима, тот, кто убил отца Лима-младшего, вдруг понял, какой опасности он подвергся, когда юноша пришел к ним зятем. В его лице явился в дом будущий мститель. И второй сын замыслил убить его. В этом он открылся своей супруге, полагая, что она-то полностью на его стороне. Но жена, задушевно дружив­шая со своей золовкой, пришла в ужас и все открыла ей…

И та, не в силах что-либо предпринять против своего жесто­кого старшего брата, решила, что лучше умереть самой, чем дать погибнуть юному супругу. Ночью она переоделась в мужское пла­тье и села у самой двери комнаты, где обычно спали она и ее муж. Ворвался с ножом в руке брат, ударил ее в грудь и быстро скрылся в темноте. Вскочил с постели муж, подхватил жену, но она уже была при смерти и только успела шепнуть ему: «Бегите… Это ведь для вас предназначался нож… Завтра пойдите в дом, где будет свадьба, и там вас спасут…» С этим она испустила дух, а юный муж бежал из дома.

На другой день он ворвался в дом к одной знатной особе, где шла свадьба, с громким криком: «Справедливости! Правосудия!» Невестой на этой свадьбе была дочь городского судьи, подруга погибшей жены юного Лима.

Судья решил — ввиду неслыханной жестокости и бесчеловеч­ности преступника, тотчас же взятого под стражу, дать особый ход судебному разбирательству. И он отправил документы для вынесения приговора в самые высшие инстанции королевского суда в Сеул. Из столицы последовал суровый приговор: уничтожить весь мужской род преступника под корень.

Что и было вскоре приведено в исполнение.

И вышло, что из-за одного злого негодяя погибло столько невинных людей! Ведь и отец его, и старший брат, и, самое пе­чальное, — юная душа младшего брата, чистая и добрая — за что они-то пострадали? Всем им жить хотелось, быть счастливыми, а пришлось бесславно и безвременно погибать. Почему такое проис­ходит на белом свете?

Приключения соглядатая

Был у короля личным соглядатаем некто Пак Мусу. Не зная покоя и отдыха, служил государю, одетый в простую одежду хо­дил по всей Корее, выявлял тайную смуту. Много было государ­ственных заслуг у этого человека, но мы сейчас расскажем не о них, а лишь о некоторых житейских приключениях, что случа­лись с ним во время его служебных путешествий.

Он так и не женился, чтобы успешнее выполнять свой долг, но, как и всякий обыкновенный здоровый мужчина, не обходил своим вниманием женский пол. Однажды в каком-то местечке уви­дел молодую женщину, несущую на голове кувшин, и столь она понравилась ему, что он невольно последовал за нею по дороге. Когда она подошла к своему дому, сняла с головы ношу и поста­вила на землю, Пак Мусу приблизился к ней и, вежливо поздоро­вавшись, попросился на ночлег. Она не отказала и пригласила путника в дом.

Оказалось, что проживала она совсем одна, молодой муж ее уехал учиться в Сеул. Хозяйка приготовила ужин, накормила го­стя, затем уложила его спать в одном углу, сама постелила себе в другом. Дом был совсем маленький, об одну комнату, так что, когда потушили свет и улеглись, они оказались совсем рядыш­ком. И стоило ему только руку протянуть, как она коснулась хозяйки.

Но она эту мужскую руку тотчас же отпихнула… Трижды Пак Мусу повторил свою попытку, но каждый раз женщина реши­тельно отталкивала его. После третьего раза она поднялась, заж­гла свет и принялась бранить его на все корки. Затем приказала идти во двор, нарезать ивовых прутьев и принести ей. Когда при­стыженный гость молча выполнил задание, хозяюшка выбрала самую крепкую палку, уложила гостя на пол и хорошенько выпо­рола его.

Наутро он хотел потихоньку уйти, но соломенная вдовушка не сразу его отпустила. Опять-таки приготовила трапезу, накор­мила гостя и только после этого с поклонами проводила его.

На следующую ночевку королевский соглядатай решил даже и не соваться в дом, где бы жила одинокая женщина. Он выбрал домик победнее, заглянул в окно — и увидел нечто странное. Муж­чина стучал палочками по опрокинутому ковшику из сухой тыквы, который плавал в воде, налитой в таз. Женщина танцевала посре­ди комнаты, А за накрытым праздничным столиком сидела седая старуха, прихлопывала в ладошки и плакала, слезами заливалась.

Постучался и вошел к людям Пак Мусу, попросился переноче­вать. Те разрешили. И, увидев, что гость весьма удивлен всем происходящим в доме, хозяин ему разъяснил:

— Мы бедны, земли у нас нет, некуда и шило воткнуть. Я кормлю семью тем, что продаю по людям дрова, которые таскаю из лесу. А сегодня наступил хангаб, юбилей матушкин, ей испол­нилось шестьдесят лет. Жена состригла свои длинные волосы, продала их — вот и смогли устроить праздничный стол для мате­ри. Теперь празднуем — я играю на барабане, жена пляшет, а матушка плачет в скорби, глядя на нашу бедность… Не могли даже пригласить родных и гостей на праздник. Но вот зашли, вы, единственный гость, и мы рады вам.

Наутро Пак Мусу, прежде чем уйти, написал письмо в одно государственное ведомство и велел хозяину с этим письмом схо­дить в Сеул, предъявить там. В своем донесении, скрепленном именной печатью, королевский соглядатай указывал, что предъя­витель сего за особые заслуги достоин большого вознаграждения. Когда дровосек и на самом деле сходил в Сеул, передал письмо в ведомство, там ему выдали лошадь, корову, целый воз всякого добра и много денег. Тогда и разнеслась по округе молва, что такой-то, бедный дровосек, в одночасье разбогател, пустив перено­чевать в свой дом какого-то бродяжку. Ведь никто не знал, что этот бродяга на самом-то деле являлся одним из самых доверен­ных лиц короля Кореи.

Таким образом Пак Мусу попытался утешить свою присты­женную душу — тем, что, сделал добро для бедных людей. Жен­щин в своих дальнейших хождениях по стране он старался по возможности избегать. Но королевский соглядатай все-таки не смог уйти от их козней и коварства.

Вот что случилось с ним впоследствии.

В одном доме его очень радушно приняли. Хозяйкою была молодая, веселая, красивая вдова. Она откровенно призналась го­стю, что муж давно умер, а ей с тех пор приходится ухаживать за престарелым свекром и в жизни для нее никакой женской радости не предвидится. И потому не окажет ли гость хоть какое-то вни­мание несчастной вдовице и не могут ли быть они близки хотя бы на одну только ночь?

Пак Мусу подумал и согласился. Уж очень понравилась ему прелестная солодка-вдова. Но когда они уже улеглись вместе в постель, женщина вдруг встала и вышла из комнаты, шепнув ему, что должна отлучиться до нужде, И вскоре вместо себя в темноте ночи подослала свою сестру. А та была безобразна лицом, крива на один глаз и ряба, как решето, из-за перенесенной черной оспы. И хотя она была старше своей красивой сестры, никогда замужем не была и внимания мужчины не удостаивалась.

Словом, переспав с женщиной ночь, королевский соглядатай проснулся наутро и увидел рядом с собою на подушке безобразное, изрытое оспою лицо. В ужасе он вскочил и, быстро одевшись, поскорее бежал из коварного дома.

А рябая дурнушка с той единственной ночи понесла и по про­шествии необходимого времени родила здорового прекрасного маль­чика. Он быстро рос, набирался ума и бесконечно радовал свою мать! В школе учился лучше всех, был самым красивым среди других детей. И ему многие завидовали, а потому и старались обидеть, называя безотцовщиной.

Войдя в разум, он приступил к матери с расспросами: кто его отец и куда он делся? Несчастная матушка откровенно ему отве­тила; мол, даже не знает, кто он, но по одежде, манерам и по особому выговору можно было предположить, что это человек, из Сеула.

Когда ему исполнилось двадцать лет, он отправился в Сеул искать своего отца. У городских ворот юноша увидел слепого га­дальщика. Когда проходил мимо него, тот вдруг окликнул его, подозвал к себе. И сказал следующее:

— Знаю, что идешь искать отца. Ты его встретишь завтра. У Намдемуна, Южных ворот, увидишь двух женщин и мужчину, они будут покупать сласти. Приметь их и потом следуй за ними. Они-то и приведут тебя к дому твоего отца.

Все было сделано так, как повелел слепец. Юноша нашел Южные ворота, переночевал под их сводами, а наутро рано, по­дойдя к рынку, расположенному рядом с Намдемуном, сразу же увидел тех, кого искал. Это были две дамы и с ними молодой слуга с большой корзиной для переноски сластей

Последовал за ними — и они привели его не куда-нибудь, а к самому королевскому дворцу. И там, в галереях одного из внут­ренних дворов были накрыты длинные ряды праздничных, сто­лов. Оказалось, что в этот день отмечается хангаб, шестидесятилетний юбилей одного из самых влиятельных приближенных ко­роля — многолетнего его тайного соглядатая Пак Мусу.

Приветствуя гостей, верный королевский слуга поблагодарил всех за то, что они почтили своим присутствием его юбилей, главный праздник в жизни каждого корейца. Но он выразил и свою глубокую печаль по тому поводу, что нет на этом празднике его детей, которые должны были бы совершить перед ним риту­альную церемонию с поклонами и поднесением традиционной чарки вина. Всецело посвятив свою жизнь государевой службе, он не имел возможности завести семью; и нет у него теперь сына-на­следника.

Тут раздался голос:

— Есть у вас сын!

И красивый, бедно одетый юноша предстал взору всех присут­ствующих и распростерся в земном поклоне перед юбиляром.

-Кто ты? Откуда?- только и смог произнести взволнованный Пак Мусу.

-Помните ли вы, как удостоили когда-то своим вниманием одну уродливую рябую женщину?

-Вспоминаю, конечно. Давно это было.

-Она за всю свою жизнь только один раз была с мужчиной. С вами… И я — ее единственный сын.

Таким-то чудесным образом вновь подтвердилось, что небо определяет судьбу человека и ему воздается сполна за все его доб­рые дела, пусть даже и совершенные в глубокой тайне от всех и впоследствии даже забытые им самим. Небо помнит все.

Кудесник Тен Учин

Идет кудесник Тен Учин по дороге и видит: возле богатого дома толпится народ, играет музыка, гремит барабан. Подумал Тен, что справляют свадьбу, и вошел в дом. А там, оказывается, богатые янбани устроили пирушку с девушка-ми-кисен. Посадили их к себе на колени, шлепают по ляжкам, заставляют пить вино, сами тоже выпивают и закусывают.

Присел у порога кудесник Тен, стал смиренно ждать — может, пригласят к столу? Но господа только покосились на него и пове­лели слугам кинуть бродяге объедков и гнать его прочь.

Поблагодарил их Тен и, прежде чем уйти, сказал:

— Богатый стол, славная пирушка! Но почему-то не вижу пер­сиков. Что за праздничный стол без них?

— Какие тебе еще персики, сукин сын? — закричали на него. — Где ты их найдешь зимой?

-Найти можно, — отвечал кудесник. — Было бы желание.

-Ну и убирайся, иди доставай персиков, дурачина,- обругали и под смех девок выпроводили Тена хмельные янбани.

-Найдешь — приноси! А мы подождем тебя!

Ушел Тен У чин, но через минуту вернулся и в подоле кафтана принес горку румяных персиков. Высыпал перед девками-кисен, которые выскочили из-за стола и завизжали от восторга.

И пока девки расхватывали персики, Тен незаметно покинул дом. А когда те принялись грызть золотистые плоды, из них вме­сто сока брызнула кровь. И обнаружилось, что это вовсе не перси­ки, а самые настоящие мужские яйца!

Тут и спохватились пировавшие господа, каждый из них заг­лянул к себе в штаны — яичек-то и не оказалось. Словно никогда их не бывало!

Вот каков кудесник Тен Учин! Обижать его было опасно.

В другой раз идет он по базару и видит, как шумят и возятся двое, стражник и крестьянин, — тянут в разные стороны кабанью голову. Страж порядка освободил одну руку и залепил в ухо мужи­ку. Тот пошатнулся, но добра не выпустил, — смотрит на противни­ка выпученными глазами и ревет во весь голос. Спросил у него Тен:

— В чем дело?

Мужик отвечает сквозь слезы:

— Матушка велела свиную голову купить!
— Ну?

— Я и купил! А этот человек у меня отбирает! На закуску, видишь ли, ему нужно!

Посмотрел кудесник на стража порядка — а у того рожа свире­пая, красная, пьяная и бессмысленная. Хлопнул Тен по руке кре­стьянина и приказал:

— Отпусти.

— Как так? Ни за что! — ответил тот.

— Отпусти, будет лучше.

Мужик послушался и разнял руки, выпустил кабанью голову, А захватчик сунул ее под мышку и потащил прочь… Тут мертвая голова вдруг ощерилась, раскрыла пасть и крепко прикусила за­пястье стражника. Тот завопил от ужаса:

— Айгу! На помощь! Свинья руку откусит!

— Будешь обижать бедных, ты, сам хуже свиньи? — вскричал Тен Учин.

— Нет! Больше никогда! Только спасите! — взмолился страж­ник,

И тут кабанья башка сама отпала от руки человека. Он бро­сил ее на землю и бегом дунул с рынка, только и видели его. Тен Учин сказал крестьянину:

— Ну, что смотришь? Бери скорее, неси матушке.

— Укусит же! — заопасался тот.

— Не бойся, тебя не укусит, — уверил кудесник.

И еще как-то проходил летней порою он, через одну деревню, видит, возле богатого дома под раскидистой хурмой янбани игра­ют в шахматы. А на полях, далеко видимых вокруг, работают крестьяне в соломенных шляпах. Тен Учин торопился по своим делам и поэтому молча, не задерживаясь, прошел мимо господ. А те окликнули его, остановили

— Не видишь, что уважаемые люди перед тобой? — строго воп­рошали они. — Гляди, сам волостной начальник здесь.

— О, простите, виноват, не хотел вам помешать, — поклонил­ся Тен.

— Ну, раз виноват, то иди сюда. Садись и рассказывай сказку. Господа скучали, им хотелось развлечься. Тен Учин опустился на травку, вытер пот со лба и молвил:

— На такой жаре сказки что-то не идут на ум. Расскажу вам, почтенные, один сон, что увидел я недавно.

— Давай сон расскажи.

— Приснилось мне,- начал Тен,- что я попал на небо. Кругом благодать, ясный день, вот точно как сегодня. Стоят райские де­ревья, все в плодах. На одном дереве, смотрю — висят гроздьями зрелые бананы невиданной красоты, Я разохотился бананов, захо­тел съесть их, но в тот же миг подумал: нет, сначала нарву и снесу почтенным янбаням. Это я подумал о вас, уважаемые. Ка­ким-то чудесным образом во сне узнал о вас прежде, чем встре­титься с вами теперь, господа хорошие!

Господа хорошие закивали головами, заулыбались, а волост­ной начальник одобрительно молвил:

— Ну вот, видите! Какие в нашей стране бывают добропорядочные подданные! Прежде всего думают не о себе, а о своем началь­стве!

Тот едва не задохнулся от ярости, принялся молча колотить женку, таскать ее за волосы. Она же только увертывалась, как могла, да приговаривала:

— Ну, бей, бей меня, дурачина! Все равно будет по-моему! Кому захочу, тому и дам! Могу сделать так, что ты рядом будешь тор­чать, дурачина, а ничего-то и не заметишь…

Наконец устал муж сражаться с женой, выпустил ее из рук. Она тотчас принялась зализывать раны, обмывать ссадины, де­лать примочки, поправлять волосы, прихорашиваться. И спраши­вает:

— Ну что, легче на душе стало?

Муж отдышался, усталым голосом произнес:

— Чего ты давеча говорила, бесстыжая? Где я буду торчать и чего такого не увижу?

— Рядом со мной будешь находиться и не заметишь, как я шмыгаюсь с другим мужиком. Все равно не устережешь меня.

— Такого быть не может. Брешешь как собака.

— А если не брешу? Если спутаюсь с другим прямо на твоих глазах — поймешь ли, наконец, что бесполезно следить за мною?

— Тебе-то не все равно — пойму я или не пойму?

— Да жалко мне стало тебя, муженек. Если бы ты оставил меня в покое, то я, может быть, и сама перестала тебе изменять.

На том и покончили супруги свои препирательства, улеглись спать. Муж вскоре задремал, а жена ворочалась в постели, высу­нула из-под одеяла голые ноги.

— Жарко в доме. Все у меня взопрело,- молвила наконец и вылезла из постели.

Пробралась к низенькому окошку, отворила его и выставила на свежий воздух зад. Пусть, мол, проветрится немного. А сама знала, что любовник бродит где-то около дома. И тот не преминул явиться тут как тут. Увидел выставленные в окне сокровища, мигом подскочил и всадил куда надо свой тугой танг-танг… И пошло расшатывать ветхий домишко! Муж дремлет в постели и только диву дается: вот как усталость берет свое, все так и кача­ется в глазах…

А любовничек закончил свое дело и, давая об этом знать, пинком отправил уже не нужные ему сокровища обратно в окно. Жена так и плюхнулась прямо на супруга. Тот привскочил и спра­шивает испуганно:

— Что случилось?

<!—[if !vml]—><!—[endif]—>- А ты ничего и не заметил? — спрашивает она.

— Чего не заметил?- удивляется он.

— А того самого, о чем я тебе говорила.

— Неужели? Ах ты, сучка… — поражается муж. А женка и говорит:

— Ну что, убедился?

— Убедился.

— Оставишь теперь меня в покое?

— Делай что хочешь, жена. Черт с тобой.

На том и порешили. И что же вы думаете? Ведь и впрямь с тех пор жена-гулена перестала наставлять рога мужу. А ведь сколь­ко до этого он гонял бабу, и сам немало претерпел из-за ее похот­ливой горячки! Ведь в деревнях в те времена община сурово нака­зывала мужа, если ему изменяла жена. Ей-то обычно ничего не бывало, а его принародно пороли розгами! Это чтобы он впредь добросовестно исполнял свой мужской долг и не давал ни малей­шего повода супруге, какою бы похотливой она ни была, подстав­ляться под чужой танг-танг.

Приключения торговца солью

До сорока лет человек продавал соль. Был он кривым на один глаз, все богатство его состояло из старой лошади, на которой возил мешки с солью, — больше ни кола, как говорится, ни двора. Ну и, если тряхнуть как следует всей правдой-маткой и потом выложить ее такою, какая она есть, завидным женихом или доро­гим зятем, которого желают принять в дом, этот бедный человек никогда ни для кого не был. Так и проходил всю жизнь в холос­тяках.

И однажды, преодолевая горный перевал, он присел отдох­нуть с краю дороги у одинокого деревца. Лошадь, которую он вел в поводу, тоже была рада передышке, тотчас понурила голову и задремала, стоя в тени дерева. Рядом с деревом находилась боль­шая куча из набросанных камней, пустых бутылок, разбитых гор­шков, старых костей, палочек, обмотанных тряпочками, и прочей дребедени, принесенных и уложенных в молитвенную горку мно­гими поколениями путников. Взойдя к высшему пределу на пере­вале, человек должен был помолиться, чтобы дальнейший путь его оказался чист, свободен от всякой беды и опасности. Место это называлось Пристанищем бесовки. По свидетельству многих, пре­возмогавших сей горный перевал, хозяйничала здесь не очень гроз­ная, но довольно сильная баба-призрак, и это ей молились путни­ки, откупались всякими пустяками, а она им за это не чинила козней и не создавала лишних препятствий.

Торговец солью как присел перед большим жертвенным кам­нем, да так и застыл надолго. Чего-то ему на этот раз не моли­лось. Он даже взгрустнул и едва было не заплакал — безо всякой на то причины. И в сердцах он возьми да и брякни вместо молит­вы: «Забери у меня лошадь и весь товар, какой есть, коли будет, тебе так надобно, хозяйка. Но только не забирай у меня этого, последнего, а лучше дозволь ему порезвиться столько, сколько ему хочется…» С тем он привстал на колени, развязал штаны и выложил на жертвенный камень свое сиротское мужское орудие.

После такой «молитвы» торговец не сразу успокоился, а успо­коившись, почувствовал некоторое утомление и, прикорнув на трав­ке, забылся на какое-то время неглубоким полуденным сном, И ему приснилась довольно-крупная, полная, с удивительно белым лицом женщина. Она как бы придвинулась по воздуху и, глядя на него неподвижными глазами, задумчиво молвила: «Давно уже я здесь нахожусь, скольких видела… А такого вот господина еще не видела. Удивил ты меня! Ну и скажи, пожалуйста, чего бы тебе хотелось больше всего на свете?» Не задумываясь, торговец соли ответил во сне:

«А почаще бы лежать-полеживать своим брюхом на брюхе женщины!»

На том и проснулся бедняга и о собственной выказанной дер­зости сразу же забыл, потому как с испугом заметил, что лошадь отошла, пока он спал, и щипала свежую травку на краю головок­ружительной пропасти. Торговец осторожно подобрался к ней, поймал за уздечку, вывел на дорогу и отправился вниз с перевала.

И вот он заходит в какое-то селение, тащит за повод по узкой улочке лошади с вьюками, минует какой-то дом — вдруг из ворот выскакивает старуха и хватает коня под уздцы.

— Стой! — кричит она. — Ты чего это, зятек, хочешь мимо дома тестя пройти? Ну-ка заворачивай во двор, здесь тебя давно уж ждут!

Ничего не понял соляной торговец, но возражать не стал и в дом, куда его чуть ли не силком затаскивали, преспокойно вошел. Там его стали кормить, всячески ублажать, а потом вместе с ка­кой-то дебелой молодкой затолкали в спальню…

— В старину существовал обычай определять день восшествия на брачное ложе по гаданию — и только в этот день жених мог сойтись с невестою, но никак не раньше. И бывало, гадание выпадало такое жестокое, что иному человеку приходилось попробовать свою наре­ченную через год, а то и через два-три года после помолвки! В случае же с соляным торговцем задержка гаданием определена была небольшая, но жених чего-то не появился в назначенный срок. И старуха-мать заждавшейся невесты три дня караулила у ворот, бо­ясь пропустить зятя, — наконец на ее засаду вышел соляной… Он не стал противиться и тогда, когда в комнате потушили свет, с него стянули всю одежду и подвели к разобранной постели. С пре­великой охотой он лег вместе с молодкой, которая его и тащила в постель, всячески обхаживала его, — и проявил такое усердие в ночных трудах, какого никогда не проявлял даже в своей соляной торговле. Наутро стучится старуха в дверь:

— Эй, зятек, пора вставать! Коня надо поить-кормить, самому завтракать.

Пришлось мужику отрываться от молодой теплой женщины и подыматься, натягивать одежду. Спросонья долго не мог попасть ногою в штанину. Вышел из комнаты встрепанный, не уложив волосы в прическу. И тут его увидел соседский мальчишка, кото­рый пришел за огнем с глиняным горшочком для углей.

— Э! — воскликнул мальчишка.- Кто это? Ваш зять, что ли?

— А то не видишь! — ответила старуха. — Ослеп, парень? Зять и есть, прибыл наконец-то.

— Так это не ваш зять, который свататься приезжал! — про­должал мальчишка.

— Как так?

— А вот так! Тот зять был кривым на правый глаз, а этот, глядите — кривой на левый!

— Быть не может! Надо разобраться!..

Стали разбираться — вскоре все выяснилось. Пришлось соля­ному без завтрака самым скорым образом покинуть гостеприим­ный дом.

Отправился он по дороге дальше, заходил в разные селения, шел по улице с лошадью в поводу и кричал зычным голосом:

— Со-гом! Со-гом! — что означало «соль, соль».

К вечеру торговля его закончилась, и он оказался на окраине горной деревушки. Подошел к ближайшему дому и стал проситься на ночлег. А там хозяйка, не очень молоденькая, но и вовсе не старая, довольно пригожая, свежая женщина, вначале стала от­казывать. Мол, муж в отъезде, неудобно принимать в доме незна­комого человека. К тому же ей сейчас предстоит идти на поминки покойного брата.

— Впрочем, — добавила она,- могу оставить вас одного, если согласитесь.

Деваться ему было некуда, он с готовностью согласился, и хозяйка пустила торговца в дом. Уходя, строго предупредила:

— Никому, кроме меня, не открывайте. Спать ложитесь в дру­
гой комнате. А я вернусь домой поздно.

Ушла. Он сидел, сидел, надоело ждать — прилег на пол, под­ложив под голову два своих кулака. Но не успел задремать, как раздался стук в дверь. Затем мужской голос произнес негромко:

— Открывайте!

Торговец помнил наказ хозяйки и потому ответил:

— Не могу.

— Почему, любовь моя?- удивился неизвестный ночной гость. — Я ведь тебе денег принес.

Тут соляной торговец смекнул, что хозяйка дома не такая уж недоступная женщина, какой показалась при встрече.

— Положи их в седельную суму, что висит у двери, а сам уходи, — стараясь произносить тонким, как у женщины, голосом, ответил он.- Придешь в следующий раз бесплатно. А сегодня я как раз болею…

— Чего-то голосочек у тебя другой, любовь моя… — засомнева­лись за дверью.

— Так это же от болезни голос изменился,- нашелся торговец.

За дверью утихомирились, ночной гость ушел. Соляной вско­ре вновь задремал — и очнулся уже за полночь, когда хозяйка вернулась с поминок. Она пришла в сопровождении мальчика с фонарем, с племянником, который проводил тетушку до самого дома. Та не стала его оставлять на ночь у себя, а отправила маль­чонку восвояси — только после этого стала стучаться. И торговец вскоре открыл ей дверь.

— Ну что, приходил кто-нибудь?- спросила она.

— Приходил, да ушел,- отвечал он.- Сказал, что завтра при­дет.

— Тогда давайте-ка ложиться спать.

И опять торговец с помощью незримой хозяйки горного пере­вала заполучил дармовое счастье и до отвалу нажрался того само <!—[if !vml]—>  <!—[endif]—>го, чего соляной любил больше всего на свете. Наутро он, убла­женный, довольный жизнью и хорошей погодой, вышел из дома сел на отдохнувшую лошадь и выехал со двора с песнею. И мыс­ленно поблагодарил хозяйку горы за все ее милости.

Но это оказались далеко не все ее милости! Их было потом еще немало!

Вот однажды, казалось бы, все предвещало неудачу. Его не только не пустили в дом переночевать, но даже двери ему не от­крыли, когда он постучался, — и только крикнули из дома, что пусть или убирается прочь, или заночует в старом хлеву.

Что было делать — время позднее. Устроился он в хлеву. При­горюнился и опечалился — голос, прозвучавший из дома, был жен­ским… И таким молодым, прелестным, что у соляного мужика сердце замерло и голова закружилась…

Но вот к дому подъехал какой-то всадник в высокой шляпе, в богатом янбаньском кафтане. Соскочил с лошади, привязал ее к столбику, а затем преспокойно разделся под навесом, перед две­рью, повесил кафтан и шляпу на гвоздь, торчавший в стене, и уверенной рукой постучал в дверь. Ему тотчас открыли, и он во­шел в дом.

Соляного увиденное еще больше расстроило. С горечью он раз­мышлял, лежа в вонючем хлеву на гнилой соломе: вот ведь, сто­ило появиться в янбаньской одежде, на хорошей лошади — так перед ним сразу же открыли дверь…

И тогда ему пришло в голову: чем валяться тут среди навоз­ных куч, лучше где-нибудь в другом месте попроситься на ночлег. Но перед этим взять да и переодеться в богатое платье дворянина. И соляной прокрался к дому под навес, снял и унес развешанные на стене кафтан, шляпу…

Пошел тихонько по деревне, выбрал при лунном свете самый большой дом, стал стучаться. И тут, словно его поджидали, дверь открылась и какая-то старуха, громко бранясь в темноте, схвати­ла его за воротник и потащила куда-то…

В доме света так и не зажгли, впотьмах соляного торговца привели за шиворот к самой двери спальни и впихнули туда. Ста­руха только и успела крикнуть напоследок, перед тем, как ей захлопнуть дверь.

— Вот где должен ты спать по ночам, непутевый! Здесь нахо­дится твоя законная чи-чи, которую ты должен хорошенько убла­жать, а не таскаться где-то на стороне…

И не успел соляной опомниться, как очутился в постели, воз­ле той самой чи-чи, которую, оказывается, ему должно хорошень­ко ублажать. И хоть в спальне было темно и он не смог хорошень­ко разглядеть находившуюся рядом с ним женщину, — ночному гостю это не помешало отлично справиться с тем, что было ему поручено…

Утром старуха-свекровь пришла в спальню будить запозднив­шуюся невестку — и увидела на подушке рядом с ее головою одно­глазую голову совершенно незнакомого мужика!

Не своим голосом вскрикнула, запричитала старуха, да было уже поздно. Дело сделано, поправить ничего нельзя — но что бу­дет, когда с минуты на минуту возвратится домой сын, за которо­го старуха и приняла соляного торговца? И она стала расталки­вать, поднимать его с постели, торопить, чтобы он ради всех богов поскорее удалился из дома.

Но тот и не думал спешить.

— Спать хочу! Не пойду никуда!- отмахивался он от старухи и отворачивался к стене.

Тогда она быстро сбегала в свою комнату, принесла пачку денег и сунула ему под нос:

— Вот тебе тысяча вон, мошенник, бери и уходи поскорее…
И вот снова в хорошем настроении, при деньгах, торговец

отправился назад к заброшенному хлеву, где находились его ста­рая лошадь и соляной товар в переметных сумах. Но только он подошел ко входу в сарай, как из дверей дома выскочил тот самый господин, что накануне вечером зашел туда.

— Моя одежда! — закричал этот человек. — Это ты украл мою одежду! Вор проклятый! Ну-ка, идем немедленно к судье!

Стал его уговаривать торговец солью: мол, с вечера выпил вина, по пьяному делу все и случилось, перепутал двери, чужую одежду принял за свою. И пусть, мол, простит благородный янбань. А за беспокойство и доставленную барину неприятность я, мол, готов зап­латить — и с этим торговец передал янбаню те самые деньги, которые получил в его же доме от его матери за достославные труды, совер­шенные в его спальне на его постели с его собственной женою!

Знал бы этот благородный янбань, отпуская с миром торговца солью, что за деньги получил от него! Но соляному было все рав­но, знает или не знает барин о том, какие это деньги. Скорее, скорее он спешил убраться из этой деревни, где его чуть было не посадили в тюрьму за воровство.

И вот он снова в пути, и снова настает вечер, и бездомному бродячему торговцу опять надо искать приют… На этот раз он зашел к небогатым бездетным симпатичным на вид мужу и жене, полагая, что не очень стеснит их. Но они что-то долго мялись, переглядывались между собою, прежде чем разрешили соляному торговцу заночевать в их доме.

А дело было вот в чем. Предстояла поминальная ночь по усоп­шему, и хозяйка дома должна была к полуночи соорудить жерт­венный стол со всякими яствами. Приглашать же к молитвенной трапезе случайного прохожего не очень хотелось. Это было и вовсе нежелательно, ибо дух умершего мог обидеться, что жертвуют еду не на него одного, но и на какого-то постороннего человека.

И все же хозяева не решились отказать путнику в ночлеге. Жена придумала хитрость и об этом сообщила мужу. Его и гостя она уложит спать в дальней комнате, но пусть супруг привяжет к боль­шому пальцу своей ноги шнурок, которым заматывает косицу на голове, а кончик шнура выставит в дырочку, проделанную в бумаж­ной двери. Когда настанет время и все будет готово, она подергает за шнурок. Он потихоньку выползет из спальни, и они, не зажигая света, в соседней комнате совершат свою жертвенную трапезу.

Муж такой план одобрил — но торговец, возвращаясь со дво­ра, устроив там на ночь лошадку, как раз все и услышал, стоя за дверью. И когда мужчин уложили в спальне, соляной вскоре при­творился спящим и захрапел, а вслед за ним захрапел и хозяин, но уже не притворно, а натурально. Тогда гость перемотал шну­рок с ноги хозяина на свою и стал ждать.

И дождался-таки. Веревочка задергалась, как рыболовная леска на удочке. Соляной вылез из постели и пополз, влекомый невиди­мой нитью. И вскоре уже сидел за столиком, на котором, судя по запахам, было много всякой вкусной еды. Голодный человек, це­лый день проведший на свежем воздухе и ничего не евший — соля­ной как начал сметать, так и не останавливался, пока не съел все, что было на столе.

Потом, сытый и довольный, он похлопал женщину, сидев­шую рядом, пониже спины и прошептал:

— А теперь, как ты думаешь… Разочек бы надо?..

— Это всегда пожалуйста. О чем говорить! — ответила она.

А ее муж тем временем как уснул, уверенный, что его разбу­дят, так и проспал до самого утра. Открыл глаза — а за окном уже светло. И никого рядом.

Выбрался хозяин из спальни и видит; посреди комнаты спит его жена, разметавшись самым бесстыдным образом. Только гля­нул на нее муж — и сразу обо всем догадался. Растолкал он свою разоспавшуюся хозяйку.

— Где этот гость?

— Какой гость?

— Который недавно лежал с тобой рядом.

— Разве не ты лежал со мной рядом?

— Удрал, значит. Сейчас я его догоню и застрелю из ружья!

В это время на заднем дворе, где находился колодец, раздался сильный шум: что-то тяжелое упало в воду. Это соляной дядька, всего минуту назад выскочивший через окно, бросил в колодец свое подвьючное седло. А хозяин подумал: нечестивый гость, оск­вернивший его жену, с перепугу решил спрятаться в колодце — и, видимо, сорвался туда. Муж выбежал из дома и побежал на зад­ний двор.

А это как раз и нужно было соляному торговцу. Когда обма­нутый муж стал огибать угол дома с одной стороны, гость обогнул противоположный угол с другой… Словно нашкодивший кот, за которым гонятся с палкою в руке, наш соляной прошмыгнул че­рез ворота — и на улицу. Оставил на переднем дворе старую свою клячу, привязанную к столбику навеса, и под ним — остатки не­распроданного товару. Спустя некоторое время, возвращаясь через горный перевал, соляной торговец вновь остановился возле жерт­венной горки Пристанища Бесовки и стал молиться. Но на этот раз он ни о чем не просил — он благодарил. За то, что потусторон­ня Бесовка вняла его молитве.

И вдруг перед молящимся торговцем стала возникать прямо из воздуха сама хозяйка Пристанища. Он настолько перепугался, что как уткнулся в землю головою, так и остался лежать.

-Не бойся, подними голову,- услышал он приятный женский голос. Он не посмел ослушаться и поднял голову. Перед ним воо­чию предстала та рослая, белолицая хозяйка Пристанища, кото­
рая когда-то привиделась ему в полуденном сне.

-Помнишь, как ты обещал мне отдать и лошадь, и весь соляной товар, если я исполню твое желание?- спросила она, при­стально глядя на него.

-Е-е! Помню,- отвечал он, кланяясь.

-И я забрала все это согласно нашему уговору.

-Е-е! Понимаю, госпожа.

— И не жалко тебе? Ты не в обиде?

-Что вы, госпожа Бесовка! Наоборот! Премного благодарен за все. Наконец-то испытал то, чего больше всего хотелось испытать на этом свете.

-Ну и как считаешь: лошадь и твой, товар — не слишком ли дорогая цена за то, что ты получил? — спрашивала дальше хозяй­ка горного перевала.

-Нет, госпожа Бесовка! Я думаю, что это очень низкая цена, — отвечал соляной мужичок.- За удовольствие полежать своим брюхом на брюхе женщины готов отдать всех лошадей на свете и всю соль на земле, которую только можно насыпать в мешки и продать за деньги!

-Нет, действительно многих я видала, а такого господина еще не видела! Да ты ненасытный какой-то! У тебя что, мужичок, танг-танг когда-нибудь на отдых просится?- дивилась Бесовка.

На что продавец соли честно ответил:

-Никогда, госпожа.

Хозяйка Пристанища Бесовки рассмеялась, покачала голо­вою:

-Ладно, утешайся этим, пока летаешь по земле, словно ба­
бочка. Иди забирай свою лошадь, продавай, как и прежде, соль по
деревням и живи в свое удовольствие.

Сказав это, Бесовка начала медленно растворяться в воздухе и вскоре совсем растаяла. А на краю головокружительной пропас­ти, которая обрывалась сразу же за дорогой, стала также медлен­но возникать из воздуха лошадь.

Это была старая кляча торговца солью. Как ни в чем не быва­ло она принялась постукивать копытами, щипать свежую травку, помахивать головой и шумно пускать ветры из-под хвоста.

Соляной мужичок осторожно подобрался к лощадке, ухватил ее под уздцы и вывел на твердую надежную дорогу. Вьюки все были на месте, переметные сумы набиты солью.

И еще раз мысленно поблагодарив хозяйку перевала за все ее милости, соляной повел лошадь в поводу, направляясь горной тропою вниз к долине.