Анатолий Ким. Казак Давлет. Полифонический рассказ

Тогда в 2014 г., на встрече с Анатолием Кимом, Анатолий Андреевич рассказал эту, удивительную историю, в свойственной ему манере юмора, иронии, которая случилась в его жизни на большом писательском съезде в Испании. Устный и письменный рассказ, конечно, разнятся, но по духу не намного. Читайте. Получите чрезвычайное удовольствие от сюжета и, главное, от мысли-слова Анатолия Андреевича.

Анатолий Ким в АККЦУ, апрель 2014 г.

АНАТОЛИЙ КИМ. КАЗАК   ДАВЛЕТ

​​​​Полифонический рассказ

Памяти Сергея Довлатова

​

​Когда я был казаком Давлетом, я жил на юге России, убивал людей и сам много раз подвергался смертельной опасности. В Санкт-Петербурге мне приходилось быть детским писателем, и южные мои привычки на холодном Севере давали себя знать. Однажды я схватил за горло щекастого партийного чиновника, и это белое горло было таким податливым, что я еле сдержался, чтобы до конца не удушить канцелярскую крысу.

​Потом, когда меня выдворили из России, я оказался в Нью-Йорке, и там на Бродвее, ко мне средь бела дня пристал африканец-нищий в белой дубленке, такой же верзила, как и я, и мне пришлось стукнуть его, вложив в удар всю свою силу. При этом я высказал вслух, что у меня никогда не было такой роскошной дубленки, как у этого уличного побирушки. В ответ на это дружок нищего,  тоже цветно​й, которого я не заметил, воткнул мне в брюхо длинный грязный нож. И тут моя жизнь детского писателя закончилась, а негритосы убежали, смеясь и оборачиваясь на ходу, и тот, которого я ударил, вытирал рукою окровавленный нос.

​Конечно я был пьян, иначе бы я африканца и не тронул и славная детвора разных стран заполучила бы от меня ещё несколько милых книжек. Но начались мои новые скитания по земле, всё по той же земле, на которой мне предстоит появляться снова и снова – ​потому что я убивал людей, когда был казаком Давлетом, и меня после смерти никуда больше не принимают, нигде в другом мире не ждут.

​В Лиссабон на всемирную литературную конференцию приехало много писателей из разных стран, и российскую литературу представляли два полуеврея, армянин и какой-то кореец. Но я с ними хотел говорить на милом русском языке, звучным и вкусным петербургским выговором, и я приходил к ним в их помпезные номера гостиницы «Ритц», куда нас поселили, писателей со всего света, и поначалу не пил ни капли. На третий же день я опустошил весь мини-бар у себя в номере, затем пошел к корейцу, который оказался непьющим, выдул весь алкоголь из его мини-бара и закончил тем же самым в номере армянина. Я им показал славный аттракцион, сливая в один пивной бокал виски, джин, водку и все это вместе выпивал за один прием.

​После всего мне захотелось дать восемьдесят долларов корейцу, но он горделиво и нервно отказывался, так и не взяв у меня денег, зато армянин, кажется, не отказался. Меня устроители конференции решили отправить назад в Нью-Йорк, отвезли в лиссабонский аэропорт, но на самолет  я почему-то не попал и на другое утро очутился вновь в своем номере в «Ритце».

​Я решительно не помнил, каким образом меня привезли назад из аэропорта, как не помнил и о том, когда и при каких обстоятельствах попал когда-то с юга России в холодный Петербург. Я был в номере совершенно один, но об этом-то ясно помнил: что всегда, кем бы я ни был и где бы ни был, всегда был один и, просыпаясь по утрам, с горечью и великим отвращением предощущал новую, очередную свою погибель. Меня обязательно должны были отправить в следующее путешествие посредством насильственной смерти.

​Итак,  эта скотина негр в белой дубленке, нищенствующий наглец, ясно предвиделся мне в то утро, и я не поехал на заседание этого дня конференции, которая проходила в старинном дворце где-то на горе, откуда открывался широкий простор с видом на Лиссабон в красных черепичных крышах…   Я пошел гулять по улицам португальской столицы.

​Значит, он не поехал на заседание, а отправился гулять по крутым изогнутым улицам Лиссабона. Огромного роста, широко распахнутый в плечах, с массивной черной головой как бы чугунного литья, но с робким детским взглядом своих карих казацких глаз, он вызывал изумление у встречных, и многие, пройдя мимо, оглядывались вслед ему. У него был аккуратно по-американски выстриженный затылок.

​Ах как грустно мне смотреть на унылую, неуверенную фигуру, одинокое тело иностранца, бредущего по незнакомым дебрям чужого города сквозь иноземную толпу с их непонятными взглядами и движениями! Какие-то мелкие  темноглазые девушки, возглавляемые монахиней, испугано шарахнулись в сторону и обошли меня, словно им было ведомо, что я казак Давлет  из  русских степей, зарубивший саблей множество турок и крымских татар. И многие другие прохожие посматривали на меня с опаской.

Эта встреча произошла  на какой-то круглой площади, обстроенной старинными домиками, украшенными  заплесневелыми ампирными завитушками. Посреди площади находился обсохший фонтан с голыми купидонами,  которые также были покрыты пятнами плесени, как темной паршой. Какая-то женщина сидела на камнях фонтанного парапета, вольно раскинув по ним свою широкую юбку мутно-зеленого цвета.

Я подошел, сел рядом, вынул сигарету, закурил, а потом произнес по-русски, неспешно разглядывая незнакомку:

​- Я детский писатель, хороший детский писатель. Дети любят мои книжки, меня не надо бояться.

​Это была туристка, по всей видимости, американка. Рыжеватые волосы патлами, как бы немытые и нечесаные. Увядшая бурая кожа на шее, на руках, как будто бы  от плохого питания и преждевременной старости. Блеклых цветов одежда, как будто бы выгоревшая, старая и дешевая. Но все было не так,  я знал, а как раз наоборот: и волосы чистые, деланные в модную «мокрую» прическу, покрытые лаком, и курортный загар, и каждый день превосходное питание, и одежда добротная, с хорошим вкусом, тщательно подобранная. Прекрасные белые крупные зубы, яркая синева глаз, умных, настороженных и уверенных.

​– Я не понимаю тебя, – ответила она по-английски. – Но я вижу, что ты иностранец и у тебя какие-то проблемы…. Чем я могу помочь?

​– Молодчина, – продолжал я по-русски. – Умница. Меня беспокоит то, что я скоро умру. Меня зарежет один негр.

​- Нигер? – вопросила она. – Какой нигер? Я тебя не понимаю.

​Казак Давлет прикрыл свои тяжелые веки и безмолвно посидел минуту с закрытыми  глазами. Я смотрел на него и американку, сидя за столом уличного кафе, в котором подавали пиво и вареных моллюсков. Я и был тем самым африканцем в белой дубленке, которого казак Давлет  двинул кулаком по зубам на Бродвее.  Но сейчас было жарко, никакой дубленки на мне не было, и вокруг был не Нью-Йорк, а Лиссабон, и я сидел в кругу своих приятелей за столом уличного кафе, пил пиво и ел мясо морских улиток.

​– Я не знаю, который из них, – говорил казак Давлет, указывая на компанию цветных. – Дело в том, что каждый раз, когда человек кого-нибудь убивает, он убивает сам себя.

​- Не надо показывать на них рукой, – вполголоса произнесла она, строго взглянув на него синими глазами. – Они этого не любят, у тебя могут быть неприятности.

​– Ничего, — отмахнулся он  потухшей сигаретой, затем выкинул окурок в сухой фонтан. – После того, что я узнал во сне сегодня утром, мне уже ничего не страшно.

​Высоченный негр в открытой майке и апельсиновых шортах встал из-за столика и, сопровождаемый веселыми возгласами приятелей, двинулся в направлении фонтана, лениво приволакивая ноги в огромных пёстрых кедах без шнуровки. Это  был я, который подходил к казаку Давлету, чтобы разделаться с ним. Мне было весело с моими глыбами черных мускулов на плечах, с кулаками величиною с кувалду каждый, и я  скалил мокрые белые зубы, на ходу оглядываясь в сторону подзадоривающих меня дружков.

​Неизвестно, чем бы все закончилось на сей раз для казака Давлета, но тут как по заказу явился из переулка, выходящего на площадь, полицейский в заломленной фуражке, с пистолетом на бедре. Остановившись недалеко от фонтана, он сложил руки за спиною и стал демонстративно наблюдать за негритянским парнем. Тот остановился, оскалился в улыбке ещё шире, чем раньше, затем далеко отставил свой обтянутый оранжевыми шортами зад и сделал немыслимое движение какого-то танца. Полицейский, однако, даже не улыбнулся, в упор глядя на него. Тогда парень повернулся и, все так же приволакивая огромные кеды без шнурков, вернулся к своей компании.

​Женщина живо соскочила с фонтанной стенки и, схватив за руку казака Давлета, повлекла его за собою. И он, на две головы выше её, послушно следовал за нею, — я проводил их своим пристальным полицейским взглядом, пока они шли в сторону переулка. И мне подумалось не без самодовольства: на заявись я вовремя, этот черномазый мог бы натворить бед. Скверный парень. А я всегда при исполнении долга. У меня нюх на преступления: уж сколько раз бывало, что я появился как раз вовремя, чтобы пресечь опасные действии … –  Ему  поверх голов снующей по краю площади толпы был виден аккуратно выстриженный американский затылок удалявшегося казака Давлета.

​Они шли по запутанным улицам древней португальской столицы, и он не знал, куда они идут. Разговаривали самым странным образом: он говорил по-русски, она по-английски, она не понимала его и не тяготилась, видимо, этим обстоятельством, а он и не старался, чтобы женщина его понимала.

​– Мне кажется,  моя голубушка, что я раза четыре уже появлялся на этом свете, и каждый раз меня убивали. И всегда ножом: то в спину, то в живот и ни разу не попали прямо в сердце.

​– У тебя, оказывается, совсем маленькая рука, почти как у меня, – говорила она. – А сам ты вон какой громила. И кожа на ладонях твоих совершенно гладкая, нежная, как у женщины. Ну как мужчине можно иметь такие мягкие руки?

​- Я же тебе сказал, что я детский писатель. А насчет рук вот что скажу. Здоровался я как-то с одним боксером-тяжеловесом. Так вот, ручка-то у него  была понежнее, чем у меня…

​– Но эти потрясающие глаза! Я никогда не видела таких глаз. Они у тебя как у очень хорошего послушного ребенка.

​– И у тебя, миленькая, совершенно потрясающие глаза. Боже, да какие же они у тебя синие! Наверно, в детстве тебя звали Синеглазкой.

​– Я хочу знать, кто ты Я хочу что-нибудь подарить тебе на память. Но у меня ничего нет сейчас . Только этот медальон на золотой цепочке, вещь очень дорогая.

​– Что мы можем дать, один другому? Да ничего. Негр,  которого я вовремя не замечу, где-то крадется тихонько сзади. Вместо этой золотой безделушки, право, подарила бы мне какой-нибудь талисман, Синеглазка.

​– Талисман? Нет. Это я купила в Аделаиде, в японском супермаркете.

​– Впрочем, никакие талисманы мне не помогут. Тот, кто убивал другого, убьет самого себя. Это значит, что нигер, который проткнет меня грязным ножом, это я сам. И я сделаю это где-то осенью или будущей весной.

​– Ты все время боишься какого-то негра. Что-то грозит тебе, я вижу. И ты хотел бы иметь эту вещицу как талисман. Ну что ж, я тебе дарю её.

​Она отцепила от себя золотую цепочку и, словно приподнявшись на пуантах, как балерина, надела медальон на мощную прохладную шею гиганта. Он терпеливо ждал, наклонившись и замерев перед нею.

​Когда она закончила свое дело и с удовлетворенным видом полюбовалась на то, как сверкала золотая цепочка вкруг его загорелой красивой шеи, он стал осторожно снимать медальон с себя. Затем бережно проделал то же самое, что  она с ним: надел на её стройную шейку цепочку, завинтил скрепу. И заглянул в самую потаенную и беспомощную часть ее души своими карими, чистыми детскими глазами.

​Я заплакала, не знаю почему. Может быть, меня ужаснула мысль, что люди так мало могут – почти  что ничего не могут сделать друг для друга. Никто никого спасти не может. Я смотрела на казака Давлета, ясно понимая, что наша встреча у фонтана на старинной площади Лиссабона была ни к чему. Казак Давлет тоже понял это, в глазах у него также сверкнули тяжелые слёзы, и он отвернулся от меня.

​Тут он вдруг заметил, что вид города с того места, куда они пришли, удивительно знаком. Море красных черепичных крыш, ступенчато громоздившихся на террасах отлогих холмов. Открытый футбольный стадион, по зеленому газону которого гоняли мяч игроки в красных и желтых майках – те же самые футболисты, казалось ему, которых он уже видел раньше в той же самой тренировочной игре…

​Лиссабон с этого места он несомненно обозревал не раз. Оказалось, что незаметно для него они вышли к тому старинному дворцу, где проходили утренние заседания писательской конференции. Обычно ее участников привозили сюда из «Ритца» на большом автобусе.

​– Вот мы и пришли, – сказала она. – Теперь я должна пойти вон в тот дом и работать. Мне надо взять интервью у нобелевского лауреата Иосифа Бродского. Для этого я и прилетела вчера из Австралии.

​Она ушла, на прощанье  помахав ему рукой. А он стоял и смотрел ей вслед, не понимая, для чего нужна была эта случайная встреча. Женщина была стройна, шаг ее был сильным и упругим. И ему стало непонятно, что теперь делать: эта порывистая красивая австралийка рассталась с ним, не зная, что он тоже участник этой всемирной писательской конференции.

​Он стоял на площади перед дворцом и растерянно улыбался, покачивая головой. Он думал: она    дарила ему дорогой талисман, как дарят обычно что-нибудь близкому человеку в минуту вечного прощания. И тут казак Давлет как бы очнулся от какого-то наваждения – и увидел себя, свою несуразную громадную фигуру, торчащую посреди площади перед домом заседаний, в котором надлежало в этот час быть и слушать чью-нибудь речь, полную замогильного вздора.

​Потом он увидел, что по двору перед дворцом расхаживает кореец из России, напялив на голову наушники карманного радио, и слушает выступления на конференции. Так он обычно и делал, этот представитель русской литературы, чтобы не томиться в зале: гулял по двору и слушал ораторов по радио.

Казак Давлет приветствовал его коротким жестом, вскинув над головой руку, затем повернулся и отправился назад в город. И я смотрел ему в след, такому огромному и сильному на вид, столь убедительным образом существующему – и в то же время  совершенно призрачному и постороннему среди господ писателей этой конференции. Там было довольно много и других людей, похожих на призраков, потому что писатели обычно похожи на них.  Был седой исландец, сильно напивавшийся к вечеру. Был Салман Рушди, которого магометане приговорят к смерти за оскорбление ислама, — лысоватый чернявый щеголь в каких-то невероятных шелковых развевающихся одеждах. Еврей Зиновий Зинник, английский представитель русской литературы, — белёсый горбун с вкрадчивой походкой. Мой друг армянин и я сам… Но среди всех нас, прославленных на весь мир или совершенно безвестных призраков, казак Давлет был призрачен убедительнее всех прочих.

​Итак, он поцеловал руку австралийской журналистке, приветствовал меня жестом и торопливой походкой удалился восвояси в город, словно его там ждали с неотложным и срочным делом. Он мучился тем, что никто никому ничего не может дать, ни денег, ни любви. Встречи мужчин и женщин приводят к недоразумениям, восемьдесят долларов совершеннейший пустяк, если очень скоро, не пройдет и года, тебя на улице зарежет негр. И в скором времени в «Литературной газете» я однажды вдруг  прочитаю, что казака  Давлета не стало на свете.

***

Источник: Анатолий Ким

Мы в Telegram