Ах, эта свадьба! (Рассказ-быль)

Ким В. Н (Ёнг Тхек).  Ушедшие вдаль

Зима — самая пора деревенских застолий. Что ни неделя, то свадьба или юбилей. К концу января подоспело событие и у нашей родни: двоюродный брат Федор собрался жениться. Свадьбу решили справить в одну из ближайших суббот.

В назначенный день к подобному торжеству готовились еще в двух домах. Такое совпадение обычно нежелательно, так как создает своего рода проблему. Дело в том, что на корейских свадь­бах за главный стол принято усаживать только молодежь, и поэтому вполне могла возникнуть конкуренция из-за гостей — понятно, что каждому родителю хочется, чтобы предпочли его дом. Но с другой стороны, большой наплыв гостей тоже чреват опасностями — вдруг не хватит вина, закусок. И если последнее обстоятельство как-то тревожило моего дядю, отца Федора, то тетя наоборот беспокои­лась возможным недобором народа. Она даже намекнула мне, что я, как комсомольский вожак колхоза, должен принять кое-какие меры в пользу нашего Феди, который после школы остался работать в колхозе, тогда как Коля и Слава, то есть два других жениха, предпочли город. На что дядя, присутствовавший при разговоре, усмехнулся: «Гостей на свадьбы силком не тащат».

Дядя мой невысок ростом и страшно вспыльчив. На всю жизнь запомнился мне такой случай. Как-то в детстве меня поймал сторож колхозного сада и потащил к родителям, решив отыграться на мне за всех пацанов. По пути нам встретился дядя, который, естественно, поинтересовался, в чем дело. Я уже было сник в ожидании справедливых упреков, как услышал:

— Отпусти его.

Сторож-татарин, здоровый как дореволюционный порто­вый грузчик, не сразу понял, чего от него хотят. Он дважды повторил:

— Он вориска. Его надо наказан.

— А ты сама мала-мала не был? — вспыхнул дядя. — У тебя бола нету? Он сада не лазай?

Вопросы сыпались с такой нарастающей яростью, что сто­рож, расправивший было плечи, стушевался. И счел благоразумным отпустить меня и ретироваться, хотя был на целую голову выше соперника и весил раза в полтора больше.

Годы и взрослые дети несколько укатали нрав дяди. Трех его дочерей засватали быстро, благо были они милы лицом, добры характером и споры на руку. Произошло это буквально за каких-то два года, что очень сильно отразилось на семейном бюджете дяди. Ведь по-корейскому обычаю невесте надо справить не только приданое, но и добротные подарки, которые она должна преподнести всем ближайшим родственникам мужа. Сие действо происходит наутро после свадьбы, в торжественной обстановке, с глубоким поклоном. Чтобы, значит, любили невестку и жаловали в новой семье.

Многолюдный дом дяди быстро опустел. Поредели ку­рятник и свинарник. Но не успел пройти год, как теперь уже сынзаявился с девушкой и обрадовал — вот моя невеста. Хочешь не хочешь, а надо было готовиться к новой свадьбе.

Дядя был очень самолюбивым человеком, подтверждая известное наблюдение — эта черта характера часто присуща людям маленького роста. Им ведь в жизни не раз приходилось терпеть обиды от более рослых сверстников, а поскольку за помощью не набегаешься, то волей-неволей или надо терпеть, или научиться да­вать сдачи. Дядя научился и потому очень не любил у кого бы то ни было просить помощи. Вот и свадьбу сына решил выдюжитьсвоими — силами, без родственников. И, ясное дело, не мог размахнуться так же широко, как конкуренты — главный бухгалтер колхоза и заведующий участком. Так что дядю не случайно трево­жил вопрос о возможном наплыве гостей.

День свадьбы выдался отличным. «Повезло Федьке», — по­радовался я утром, спеша на работу. Мне хотелось завершить свои дела обязательно к трем часам, чтобы успеть к дяде как раз к приезду молодых из дома невесты. Предстояла беготня по обслу­живанию гостей. У нас ведь на семейных торжествах не смотрят на твой чин и звание -будь ты даже председателем колхоза и то будешь носиться с подносом коли не вышел возрастом.

Ровно без пятнадцати три вышел на крыльцо и прежде, чем двинуться к дяде, окинул взглядом площадь перед правлением колхоза. Везде ли порядок? Привычка эта появилась у меня недавно, а точнее, с тех пор, как меня избрали комсомольским секретарем. Привычка эта — быть за все в ответе — мне нравится.

Значит, окинул я зорким комсомольским оком площадь и тут, же заметил «чужака» — высокого полноватого мужчину вбере­те. Громадный кофр на боку явно выдавал профессию его вла­дельца. Фотокорреспондент с любопытством созерцал наш Дворец культуры, построенный еще в 50-е годы в стиле а-ля Большой театр.

Колхоз наш передовой, и поэтому мы привыкли к разного рода визитерам из газет и журналов. Но в данном случае человек с фотоаппаратом был без сопровождающего, а это — непорядок. И •я по праву хозяина смело зашагал к гостю и поздоровался.

— Салют! — ответил он с полупоклоном и охватил всего меня быстрым, как фотовспышка, взглядом. И, видно, догадался, что я не простая птица. Протянул руку и представился:

— Константин.

— Владислав, — ответствовал я.

— И кем же мы работаем, товарищ Владислав? — спросил он тоном старого знакомого.

— Секретарем комитета комсомола.

— А-га. Вот ты мне как раз и нужен! — воскликнул он. — Понимаешь, Владислав, вчера звонит шеф, то бишь главный редактор, и говорит — срочно, срочнейшим образом нужны снимки о чем-нибудь таком, понимаешь ли, экзотическом. И мне посоветовали поехать к вам.

— Ну, какая у нас может быть экзотика? — начал было я, а у самого сразу блеснуло — надо его сводить на свадьбу. Вот это будет фурор! А главное, я из молодого родственника, призванного бегать с подносом, превращусь в вполне официальное лицо, сопро­вождающее важного гостя.

— Не скажи, Владислав, не скажи, — покачал головой Кон­стантин. — Все-таки корейская диаспора, национальный быт, обычаи. Потом я ведь все равно не отстану.

— Может на свадьбу? — нерешительно предложил я. — Дво­юродный брат женится.

— Отлично! А далеко это?

— Нет, совсем рядом.

Константин аж начал пританцовывать от нетерпения. Но я на секунду задумался. Удобно ли будет? Сразу представил не совсем образцовый двор дяди, поредевшую без зелени изгородь, сквозь которую простреливался огород, свинарник и… будка с глазком. Сам дом — дай бог каждому, но прокопченная кухонька с двумя вмазанными в печь котлами вызывала смущение. Сейчас в них наверняка булькает традиционный корейский суп из сушенных листьев азиатской капусты и белых кубиков соевого концентрата. И тут же в огромных тазах — закуски из проросшего маша, морских водорослей и побегов папоротника, привезенных с Дальнего Востока, горка белых рисовых лепешечек с глазком изюма посередине, тягучий тестообразный хлеб из особого клейкого риса, хрустящие и обмазанные кукурузной патокой конвертики, приготовленные тоже из рисовой муки. И все это — кислое, горькое сразу выставляется на столы, вызывая у непосвященных… Гм, даже не знаю, какое чув­ство. И я застеснялся, словно островитянин, в чей обжитой мирок вдруг врывается человек с материка. Этот русский Константин, со своей массивностью, белесыми бровями, гладко-красным лицом и глазами цвета синей морской воды в ясную погоду, никак не вписывался в наш быт.

Фотокор как-то почувствовал мои сомнения и сказал про­сительно:

— Ты не бойся, Владислав. Все будет нормально. Главное, чтобы народ видел, что я пришел с тобой…

— Ладно, идемте.

Во дворе дяди, конечно же, происходило то, что я пред­ставлял. Здороваясь с родственниками и знакомыми я каждый раз оглядывался на своего спутника — мол, это со мной. На него смотрели с настороженным любопытством, и от этого Константин старался как-то сжаться, сделаться поменьше, незаметнее. Время от времени он заискивающе улыбался — не беспокойтесь, мол, товарищи, ничего страшного я вам не сделаю. А сам так и шарил, так и шарил глазами, высматривая корейскую экзотику.

В закутке между домом и сараем угощались друзья дяди по бригаде. Многие из них пришли прямо с работы — в сапогах и телогрейках. Раскрасневшиеся от выпитого, они смачно закусывали и весело переговаривались. Вполне колоритная картина. Но Кон­стантин лишь скользнул по ним взглядом и поспешил к кухоньке, где женщины накладывали на поднос корейское блюдо «куксу». И тут фотокор впервые прильнул к видоискателю.

Можно было подумать, что мой спутник собрался готовить рекламный проспект — «Ешьте только «куксу!». Он снимал поднос и сверху и сбоку. При этом вкрадчиво просил женщин: «Не обра­щайте, пожалуйста, на меня внимания. Вот так, хорошо. Стоп! Еще раз накладывайте в миску, вот так… Теперь два подноса, сложите один на другой, не убирайте руки. Так, так…» Женщины смущенно посмеивались, но делали, как он просил.

— Вообще-то «куксу» едят палочками, — вырвалось вдруг у меня. Я тоже стал невольно смотреть на происходящее глазами фотографа.

— Что же ты раньше не сказал, Владислав, — упрекнул меня Константин и выпрямился. — Где эти палочки?

— Нету, — сказала одна из женщин. — Все давно едят вилками.

— Неужели все? — огорчился фотокор. — Может у кого-нибудь остались?

На помощь позвали тетю, и она в самом нижнем ящике старого буфета разыскала дедушкины костяные палочки, острые концы которых были изъедены зубами и временем.

Все-таки любят люди фотографироваться. Даже тогда, ког­да нет уверенности насчет карточек. Природа этого феномена, видно, была хорошо изучена Константином. Он управлял лицами, позами и жестами, как заправский режиссер, одним махом гася улыбки или вызывая их.

— Это ты кого привел, Ладика? — услышал я за спиной голос дяди. Он, как все старые корейцы, был не в ладу с русской буквой «р». Дядя, видимо, уже давно наблюдал за нами. Лицо его не вы­ражало одобрения.

— Это фотокорреспондент, дядя. Большой человек, — по­спешил я объяснить.

— Сам вижу, что большой, — дядя смерил Константина взгля­дом снизу вверх. — А ты накормил его?

— Не успел. С ходу принялся фотографировать.

— Ну, ну. Пусть хорошие карточки сделает, мы ему запла­тим.

— Да он не ради денег, дядя. Он из журнала.

— Гм, из журнала, — дядя помедлил, словно прикидывая -хорошо это или плохо. — Надо, наверное, его в дом пригласить. Хе, из журнала… То-то Аня вся расплылась в улыбке. Халат бы пере­менила лучше.

Тут Константин наконец оторвался от кухоньки и подошел к нам.

— Это отец жениха, — представил я дядю.

— Очень приятно, — улыбнулся Константин.

— Жениха сколо будет, — сказал дядя, старательно коверкая русские слова. — Тогда снимати надо.

— Сделаю, сделаю, — закивал добродушно Константин и на­чал перезаряжать фотоаппарат.

— Ну, что ж, Ладика, занимайся гостем, — милостиво разре­шил дядя.

Между тем столы уже начали гнуться под тяжестью таре­лок и бутылок. Особенно богато украшен торец, где будут воссе­дать виновники торжества, родственники невесты, друзья молодых. Опытный взгляд тут же определил бы, что угощение выставлено богатое: помимо непременных корейских блюд здесь были и рус­ский холодец, и татарский «чак-чак» на меду, и заморские зелено-бокие апельсины. Но П-образно расставленные столы были ко­ротковаты, что выдавало ограниченные возможности дядиной семьи.

— Невесту везут! — крикнул кто-то, и все повалили на улицу. Свадебный кортеж из трех «жигулей» остановился метрах е тридцати от дома жениха. Все машины были разукрашены раз­ноцветными лентами, а на радиаторе первой была еще укреплена рыжеволосая кукла с растопыренными розовыми ручками.

Даже не помню, когда Константин успел всучить мне свою тяжеленную сумку. Вижу только, как он уже фотографирует: об­щий вид машин — щелк, жених и невеста сквозь лобовое стекло — щелк, зрители — щелк, щелк…

Вдруг он выпрямился.

— А где же цветы? Товарищи, без цветов не пойдет. Вот ты, — обратился Константин к стоявшему рядом парню, — давай мигом к столу и принеси оттуда цветы.

Парень побежал за цветами, а остальные с интересом ус­тавились на фотокора. Два дорогих импортных аппарата на его груди вызывали уважение.

В это время из дядиного двора выступил представитель жениха. Это был мой отец. Обеими руками он нес маленький ни­зенький столик, на котором хрупко высилась бутылка водки, два граненных стаканчика и закусь в пластмассовых тарелочках, похожих на игрушечные. Должен был начаться шутливый выкуп невесты. Но не успел отец поставить столик перед машиной и обменяться приветствием со свитой невесты, как вмешался Константин. Через меня, конечно. Он сказал:

— Владя, скажи этому товарищу, чтобы он снял шляпу и плащ. И столик пусть отодвинет подальше.

Я шагнул к отцу.

— Э-э, товарищ… Фу-ты, папа, надо столик отодвинуть по­дальше. И снять плащ, шляпу. Будут фотографировать для журнала.

— Хорошо, хорошо, — засуетился отец сразу. Да так, что мне стало как-то неловко.

— Надо еще двоих, сказал Константин. — Вот вы, пожалуйста, встаньте по бокам. Без плащей, товарищи, без плащей…

Рядом с отцом, выглядевшим великолепно в темно-синем костюме и с орденом Ленина, встали бригадир Норма-Алексей, про­званный так за четкое знание возможностей своего организма во время приема спиртного, и представительный механик Кассир-Вова, который получил это прозвище за исключительную честность. Про­звища в колхозе имели многие: кто его не имел, был, как правило, личностью серой и незаметной. Отца моего звали не иначе как Гамди-Витя. Потому что из всех напитков на земле он больше всего уважал «гамди» — белопенную сладкую бузу из риса. И вот они встали втроем — Трезвость, Честность и Умеренность, этими своими качествами чем-то неуловимо похожие друг на друга, хотя оказались рядом случайно.

— Минутку, минутку, — сказал им Константин, оглядывая их как режиссер артистов. — А-га, вот и цветы.

Он взял возникшие перед ним хризантемы, ловко оборвал головки и воткнул в петлицы каждому из тройки купцов. Толпа шумно выразила свое одобрение.

Константин вскинул фотоаппарат и попятился назад.

— Нормально! Тек, так. Стоп! Срочно нужны ножницы!

Я, как заправский помреж, тут же передал по эстафете двоюродной сестренке:

— Оля, быстро принеси ножницы!

Константин безжалостно вырезал три ленты из празднич­ного убранства задней машины, связал концы и подал мужчинам.

— Наденьте через плечо… А теперь, берите столик и поти­хоньку вперед…

«Выкуп» невесты под руководством опытного режиссера превратился в красочный спектакль. Объектив фотокамеры стал как бы оком всех присутствующих зрителей.

Главный родственник невесты, успевший тоже причесаться и поправить галстук, потребовал заменить водку коньяком, вместо стакашек принести рюмки. Затем заставил моего отца сплясать, а его помощников спеть песню. Лишь после этого махнул водителю — давай, мол, к дому. Но водитель тоже знал правила игры и громо­гласно заявил, что горючее кончилось и машину надо толкать ру­ками. Парни тут же обступили » жигули», но не тут-то было.

— Стойте! — закричал Константин. — Срежьте все ленты с задних машин и тяните переднюю. А ты, шофер, все-таки потихоньку езжай.

Свадебный кортеж двинулся к дому жениха. Откуда-то появился Гришка с корейским барабаном. Женщины весело заплясали.

— Подождите! — снова остановил всех фотокор. Толпа тут же послушно замерла. Но кое-кто взроптал — откуда, мол, взялся этот тип и командует здесь. Но Константина уже трудно было смутить. — Женщины мои дорогие, неужели вы не хотите выглядеть на фотографиях в настоящих корейских платьях. Пожалуйста, пере­оденьтесь. Я вам такие снимки сделаю! Даю вам десять минут на переодевание. Бегом, все бегом!

Он замахал руками, разгоняя женщин. Глянул на Гришку:

— А ты чего, старик? Давай иди тоже переодевайся во что-нибудь эдакое…

— А у меня ничего нет, — заулыбался мой друг.

— Как так нет? — Константин повернулся ко мне. А что я? Голову даю на отсечение, что ни у кого в колхозе не найти муж­ского корейского платья. Да и то сказать — разве это одежда? Рубаха еще так себе, но штаны никуда не годятся. Как кальсоны. Но было стыдно почему-то признаться в этом. И тут меня осенило.

— Гришка, — вскричал я, — во дворце есть, в гримерной. Дуй туда на «велике» и скажи вахтерше, что я велел.

— Ладно.

Возникшая пауза грозила неприятностями. К нам уже на­правился дядя, и лицо его не предвещало ничего хорошего. И я тут же поспешил предупредить вспыльчивого родственника вопросом:

— Дядя, а вы дорожку и мешок с рисом приготовили?

— Какой еще мешок? — опешил он.

— Как какой?- развел я руками. — А на что же невеста будет ступать, выходя из машины? — Тут я повернулся к Константину. — Обычай у нас такой, знаете.

— Прекрасный обычай, — пророкотал тот и даже покачал головой от восхищения. — Отец, надо обязательно мешок и дорожку. Иначе кадра не получится.

Дядя зыркнул на меня яростным взглядом, но послушно повернул назад. Вскоре во дворе заколыхалась растягиваемая до­рожка.

Толпа любопытных увеличилась чуть ли не вдвое. Под но­гами мельтешила вездесущая детвора. Участницы массовки воз­вращались принаряженные и каждую зрители встречали оживленными комментариями:

— Смотрите, тетя Аня-то какова?

— А это кто? Неужели Оля — сестренка жениха?

— Смотри, как нарядилась. И кто бы мог подумать…

Действительно, кто бы мог подумать, что наши матери со­хранили свои девичьи наряды — шелковые блузки и длинные, непод­властные времени и моде, юбки. Забытые старые платья преобра­зили предсвадебную церемонию, придав ей небывалую празднич­ную красоту и легкость. И воспоминаниями юности разом омоло­дили привычные лица наших матерей.

— Гришка-то, смотрите, вот умора!

— А что смотрится совсем неплохо…

Гришка выплыл на середину улицы в белой рубахе и в бе­лых штанах. На ногах современные остроносые туфли, на голове — настоящая корейская черная шляпка. Он бил в барабан и комично подпрыгивал в такт музыке.

Поехали!

Заревели клаксоны машин, заухал барабан, а женщины, кружась в танце, затянули крестьянскую хороводную «Он’хея». А Константин работал. Его высокая фигура мелькала то здесь, то там, и никто не замечал фотокора.

У дома жениха — целое столпотворение. От машины до крыльца образовался живой коридор и по нему двинулся наш Федя, неся на руках невесту. Эту церемонию, на радость всем, ему при­шлось повторить трижды: в первый раз фотокор, пятясь задом, упал, чем вызвал большое оживление, потом невеста не так ступила ногой на мешок с рисом. Зато в третий раз все было в ажуре. Молодых осыпали цветами и конфетти — это была уже выдумка моих сестер.

И откуда набралось столько гостей! В помине нет чинных приглашений к столу — все ринулись занимать места, которых, ко­нечно, же не хватило и пришлось бежать к соседям за стульями.

Я тоже, позабыв о Константине, уселся со всеми, как слу­чилось то, что и следовало ожидать. Дядя вытащил меня из-за стола и яростно зашипел:

— Ты что наделал со своим фотографом? Где мы возьмем столько водки и закусок? Давай немедленно уводи его.

— Куда же я его уведу, дядя? — растерялся я.

— Ничего не знаю. Откуда привел — туда и уведи. Ай-гу, аи-гу, еще идут…

Во двор ступал сам председатель колхоза со свитой. Дядя поспешил к ним. А я поплелся к Константину, который внимательно разглядывал свадебное убранство стола.

— Смотри, какой красавец петух на торце, — восторженно зашептал он мне. — Нитками разноцветными украшен. И перец крас­ный во рту. Зачем, а?

Я пожал плечами, но тут же вспомнил чей-то тост, как раз связанный с этим перцем.

— Наверное, чтобы молодые помнили — жизнь состоит не из одних сладостей.

— Хорошо. А почему именно петух на столе?

— Вообще-то раньше, я слышал, свадебные столы украша­лись журавлями. Ну, как бы символами верной любви друг к другу. А сейчас, где возьмешь журавлей?

— Это верно, — ухмыльнулся Константин. — Но петух, это же первейший бабник!

— Вот его и ощипали, — вывернулся я. — Чтобы знал жених, что его ждет в случае чего.

— Молодец, — одобрительно крякнул Константин. — А почему глаза закрыты белыми кружочками? — И сам же решил: — Чтобы не все замечал в семейной жизни, верно? А вот у нас, в Вологде, есть такой обычай…

Как там у них в Вологде я не успел узнать — начались сва­дебные церемонии, и Константин бросился занимать боевую позицию.

Первую рюмку жених и невеста преподнесли родителям. С поклоном, двумя руками. Потом пошли в ход дяди, тети — прямые, двоюродные, троюродные. Все они, естественно, желали новобрач­ным долгих лет счастливой жизни, кучу детей и мирного неба.

Роль тамады, а без него какая может быть свадьба, взялся исполнять известный колхозный говорун Худрук-Петя,невесть от­куда взявшийся. Насколько я знал, он был приглашен на торжество к главбуху. Да и председатель по идее должен был участвовать в тамошних торжествах. Но, видно, ему успели доложить, что здесь творится необычное.

Свадьба разгоралась. Тосты гремели один за другим, шутки и громкий смех не раз вспугивали воробьев на крыше кухоньки. — Примчался с полными сумками гонец за вином. С озабоченными лицами рабочих сцены носились взад-вперед мои родственники, нет-нет да с изумлением оглядывая многочисленных гостей.

Константину уже не раз предлагали сесть, но он лишь бла­годарно кланялся и все щелкал фотоаппаратом. Вдруг он подошел к тамаде и шепнул ему что-то на ухо. Тот согласно прижал руку к сердцу — прекрасный восточный и интернациональный жест — подо­звал помощника и послал в дом с поручением. Оттуда через не­сколько минут выскочил завклубом и, как угорелый, умчался куда-то на велосипеде.

А свадьба идет своим чередом. И вдруг тамада объявляет:

— А теперь слово нашему уважаемому председателю колхоза.

Что говорят в таких случаях руководители хозяйств? Ко­нечно, о наболевшем. Что, дескать, уходит молодежь из села, не хочет брать в свои руки то, что накопили деды и отцы. И на фоне, понимаешь ли, такого безобразия, как приятно чествовать рождение новой семьи, где и он, и она ударно трудятся в родном колхозе. И потому «от имени правления, парткома, месткома и комитета ком­сомола»… Тут председатель обернулся, взял из рук запыхавшегося завклубом магнитофон и вручил нашему Феде. И этот эпизод не укрылся от бдительного объектива Константина.

Я не заметил, как он ушел. Вроде только-только кричали «горько» и галерка видела лишь мощный затылок Константина — так изогнулся фотокор над столом, ловя момент поцелуя. И вдруг — нет его. Я выбежал на улицу — пусто. Подумал, что его пригласили в дом, где находились самые почетные гости. Кинулся на крыльцо, а навстречу — дядя.

— Фотокор там?

— Нет его там, — сердито ответил дядя и снова загрозил: — Ну погоди, Ладика, я еще поговорю с тобой. Ох, как поговорю о твоей самодеятельности. Все теперь будут болтать — наприглашали гостей, а у самих ни хрена водки, ни закусок. Глаза бы мои тебя не видели…

И я ушел домой.

А свадьба гудела до утра. Рассказывали, что даже те, кто был у конкурентов, заворачивали на огонек к дяде, который и не знал уже, чем угощать гостей. И якобы выручил сам председатель, велевший завстоловой выставить ящик вина из НЗ. А это был удар по гордому характеру дяди.

Несколько дней я удачно избегал осерчавшего родича. Но однажды вечером мне сказали, чтобы я немедленно шел к нему.

Он сам открыл мне дверь и неожиданно ласково сказал:

— А, Ладика. Заходи, заходи. Садись вот сюда. А теперь посмотри, — и выложил на стол толстый черный пакет из под фото­бумаги. — Смотри, смотри…

У меня екнуло сердце, хотя даже представить не мог, что же там могло быть. Дядя, встав сзади, нежно засопел мне в заты­лок. Я вынул пачку фотографий, развернул их и ахнул. Вся Федина свадьба предстала перед глазами. И словно не было в ней пауз и криков, словно вся она была соткана на едином дыхании. Прекрасно выполненные черно-белые и цветные снимки запечатлели дорогих и близких мне людей так живо и естественно, что хотелось тут же бежать к ним и обрадовать. Вот мой отец с двумя помощниками несет столик, вот женщины в корейских платьях кружат вечный крес­тьянский хоровод, а Гришка в живописном одеянии бьет в барабан, смешно приподняв ногу в такт ритма, вот наш Федя несет невесту, осыпаемый цветами.

— Мастер, — сказал с восхищением дядя, — большой мастер! И человек, наверное, хороший. Его надо обязательно отблагода­рить. Ты же сможешь завтра съездить в город?

— Да, но… где я его найду?

— Как где? Ты же его привел на свадьбу?

И тогда я объяснил дяде, как тогда все получилось.

— Надо же гак, — огорчился дядя. — И я тоже хорош, такую свадьбу чуть не испортил. Подумаешь, вина не хватит… А он, ви­дишь, специально приехал отдать снимки и негативы. А нас как раз дома не было, соседке оставил. Но ты его найдешь, Ладика, обяза­тельно найдешь.

— Конечно, дядя, найдем. Куда он денется. А негативы от­дайте мне, я вам все снимки отпечатаю.

У меня блеснула одна идея.

Всю ночь мы с Гришкой печатали снимки, а потом полдня развешивали их в фойе Дворца культуры. А вечером, что было вечером! Забегает соседка и с порога как заверещит: «Что же вы сидите дома? Говорят, во Дворец такое кино привезли — весь колхоз собрался!»

Заинтересованный сообщением, я поспешил во Дворец. И действительно, со всех сторон текли к очагу культуры ручейки одно­сельчан. Но что это? Сотни людей, заполонившие просторное фойе, жадно разглядывали наши снимки. И столько было при этом восклицаний, смеха, радости и изумления, что не передать словами.

Вот где я пожалел, что рядом не было Константина. Не потому, что он упустил замечательные кадры. Да, скорее всего, он не стал бы щелкать в такой момент фотоаппаратом. Просто я хотел, чтобы он порадовался вместе с нами, нашей встрече с самими собой».

Вот такое было дело. Мы у русских перенимаем их обычаи, и русский же ткнул нам в глаза — очнитесь, у вас же есть свои прекрасные традиции. Их надо просто вспомнить.

С другой стороны, раз утеряны, значит, и не нужны оказа­лись. Можно ведь и так рассуждать. Но знать-то все равно хочется. Что же мы утеряли, и что мы вообще теряем вместе с родным языком и культурой?

Сегодня я совершенно точно знаю ответ: мы теряем свое лицо, свое «я». И вместе с ним — национальное достоинство. Можно стыдиться тех или иных корейских черт, но самое постыдное — не иметь их вовсе, не знать, забыть, предать.

Что значило для нас празднование нового года по лунному календарю? Да ничего в принципе. Что, мало поводов для гуляний? Но как хочется иметь свои корейские праздники, чтобы, отмечая их, приоб­щаться к духу предков. Национальные праздники — это единение, родство душ, память о прошлом.

Про то, как мы праздновали 90-й новый год по лунному календарю, я вспоминаю с улыбкой и с огорчением. Первоначально планировалось собрать 150 человек, потом двести, а явилось в два раза больше. Мы не могли не пустить их, хотя каждый билет стоил десять рублей, и ужин был заказан на точное число людей. Хорошо, директор ресторана оказался мужик с понятием, сумел найти дополнительно и столы, и посуду, и еду.

Степан Никифорович, главный ведущий вечера, не ударил лицом в грязь. Были минуты веселья, грусти и даже слез.

А через день в газете «Известия» появилась заметка о том, как корейцы Ташкента отмечали новый год по лунному календарю.

Впервые в центральной прессе был упомянут наш оргкомитет.

Источник: Ким В. Н. (Ёнг Тхек). Ушедшие вдаль