Портрет на стене (Рассказ-быль)

                                                                                                            Владимир ЛИ

Я его и представлял таким: много повидавшим, простым в общении, с мудрой хитринкой в глазах. Анатолий Ким пришел на встречу в простенькой зеленой кофточке, в которую он облачался еще лет десять тому назад – во всяком случае, я узнал ее по фотографиям, опубликованным в одном из журналов того смутного, неоднозначного постперестроечного времени.

Мэтр говорил о серьезных вещах, как и подобает великому писателю, доступным для нашего понимания языком, подбирая для этого очень точные и емкие слова. Почти полвека его триумфального пребывания в русской и мировой литературе постепенно сбросили с него неотвратимый для подобных случаев налет звездности, и он предстал перед нами, рядовыми почитателями его недюжинного таланта, таким же простым и приземленным. И мэтр имел на это право, потому  что доподлинно знал: свое  неповторимое Слово в литературе он уже сказал. И не напиши  он больше  ни одной строчки – Слава о нем будет ходить по миру, как он сам однажды признался, сама по себе, а он – сам по себе.

Встреча с писателем взбудоражила душу.  И не только потому, что пообщался с человеком, творчество которого  тебе понятно и близко по духу, но, наверное, еще и потому, что стал когда-то свидетелем великого таинства, которое несет в себе художественное слово, воздействуя на судьбы (Анатолий Андреевич в беседе произнес  это слово  по-корейски — «пхальтя») каждого отдельного индивидуума.  А произошло это лет тридцать  назад в одном из прибрежных поселков,  раскиданных в нижнем течении Амударьи, неподалеку от города Ходжейли.

Зима в тот год выдалась и бесснежной, и на редкость теплой.  Мелеющая река и в морозные-то годы  примерзала только наполовину.  А тут даже у самых берегов, на мелководье,  привычно  плавали, не успевшие улететь на юг,  шустрые уточки-чирки.

Из Нукуса до пристани я приехал на рейсовом автобусе, в котором сидело всего несколько человек.  На пароме перебрались на противоположный берег, все сели опять в автобус, направлявшийся в Ходжейли, а я побрел вдоль реки вверх по течению, в сторону поселка Рыбачье. Три с лишним километра по едва приметной грунтовой дороге я преодолел часа за полтора.  Бросилось в глаза, что великая когда-то Амударья с годами не только обмелела, но и поменяла русло,  смыв неукротимыми весенними паводками прибрежные заросли жангала и чудом сохранившиеся реденькие саксаульные чащи.

В этих местах я бывал до этого дважды  — в 60-х  годах прошлого века. Тогда поселок — с десяток приземистых глинобитных домиков, хаотично раскиданных в пространстве, как костяшки домино, – стоял метрах в пятидесяти от берега. Сейчас же река почти вплотную подошла к двум крайним хибаркам, сиротливо стоящим у самого обрыва — без крыш, окон и дверей. Еще несколько пустующих лачуг дополняли безрадостную картину полной заброшенности и дикого запустения этого давно забытого богом и людьми края.

Сразу бросилось в глаза —  в двух домиках кто-то обитает. Подле одной из дверей высилась аккуратно сложенная груда хворост а; у размытого дождями, вконец обвисшего глиняного крыльца вдруг забрехала собака. На зов вышла старуха, вся согбенная и в старой, замасленной телогрейке. Она прикрикнула на пса, и, приблизившись к нежданному гостю, старчески щуря слезящиеся глаза, спросила:

— Вам кого?

— Анатолия…  Анатолия Андреевича. Он жил вон в той, крайней мазанке.

— А вы кто? – поинтересовалась старушка.

— Я его дальний родственник,  троюродный племянник дяди Анатолия. В последний раз  приезжал сюда лет пятнадцать  назад…

Старуха подошла ко мне вплотную, внимательно вгляделась и зачастила:

— Как же, помню, помню… Тогда еще Виталик и Серафима, детки его, утонули в Дарье, царствие им небесное. Да и вас я узнала – вы все с Толей спорили о чем-то, а он горячился, кричал и с вами никак не соглашался… Умер ваш дядя, несколько лет тому назад. Теперь на нашем кладбище покоятся трое Лигаев – отец, сын и дочь. И, если помните, мама Виталика и Серафимы,  Пак Э Гым…

К такому неожиданному повороту событий  я не был готов, и сердце мое вдруг отдалось острой болью в груди.

—  Да что мы тут стоим на холоде? Заходите в дом, — пригласила старушка. — Скоро придет мой Паша,  он поехал в Ходжейли за продуктами.

Две небольшие комнатки были объединены одной общей печью – ондолью. Жилище это было возведено еще в пятидесятые, время от времени ремонтировалось, периодически менялись окна, двери, перекраивался потолок, но убогость оставалась прежней. Единственное, что мне здесь нравилось –  теплое кудури, покрытое потемневшей от времени камышовой циновкой, поверх которой был настелен еще и современный, из искусственного волокна, палас.

Бабушка Венера, —  а признал я ее по своеобразному картавому выговору, —  усадила меня на цветастую каракалпакскую курпачу и стала хлопотать у походной  газовой мини-плиты.

— Толя  диабетом болел последние десять лет, ноги ему отсекли за год до смерти. Аж до самых колен. Раны не заживали, страшно мучился, так в мучениях и скончался. Врачи прописали ему строгую диету, а как ее соблюсти в наших-то кошмарных условиях? Вот и сгорел до срока. Все вспоминал детей, Виталия и Серафиму, винил себя в их смерти. Похоронили его рядом с женой, могилки их теперь в ряд стоят, как по линейке.

— А куда делись  дядя Чел Су и тетя Ен Дя, неужто все-таки уехали к детям?

— Все разъехались… Кто к детям, кто поближе к родственникам. А у нас с Пашей никого нет – ни детей, ни родственников. Да если бы и были, мы  все равно никуда бы не поехали. Привыкли уже здесь, все-таки тридцать лет прошло… В соседней хибарке доживает свой век дядя Моисей, он, можно сказать, сирота со знаком качества, поскольку раньше жил в детском доме. Его сейчас тоже нет дома, он пошел проверять мордушки на Верхнем лимане и, если повезет, принесет нам свежей рыбки…

Пока бабушка Венера заваривала чай и делилась последними новостями, я заглянул в другую комнату, увешанную старыми фотографиями, и вдруг увидел на стене рисунок, на котором был изображен писатель Анатолий Ким.  Мужественное,  типично азиатское лицо, патлатые, почти до плеч, черные волосы, щеточка симпатичных усов, острый, пронзительный взгляд, плотная рубашка с высоким модным  отворотом.  На вид ему здесь лет тридцать-тридцать пять.

Уловив мой недоуменный взгляд, баба Венера  сняла со стены портрет и подала его мне:

— Из книжки какой-то срисовывал. Дважды  рисовал и тут же рвал бумагу в клочки – не получалось. На третий раз получилось, и он ее тут же повесил на стенку у себя в комнате. Говорил, что это его любимый писатель, его тезка и по имени и по отчеству – Анатолий Андреевич. Только  не Лигай, а Ким. Можешь взять портрет себе. На память. Я его перевесила к себе в комнату после смерти Толи. Жалко было выбрасывать. Да тут вон, под топчаном,  лежат все его любимые книги, можешь посмотреть.

Я выгреб из запылившейся ниши в стене около десятка книг. Здесь были Чехов, Куприн, Достоевский, Айтматов и два сборника Анатолия Кима: «Голубой остров» и «Четыре исповеди».

Помню, в мой прошлый приезд  книг этих у дяди еще не было, но он показал мне несколько рассказов Анатолия Кима, опубликованных в литературных журналах. Он подал мне раскрытую страницу  с рассказом  «Шиповник Мёко»  и, как мне показалось, несколько волнуясь, произнес: «прочти, потом поделишься  впечатлениями».

Рассказ меня задел до глубины души. Я понял, что Анатолий Ким уже одним этим рассказом состоялся как писатель. Я тут же, как говорится, не отходя от кассы, хотел высказать все это дяде, но он куда-то запропастился.  Нашел  я его на берегу Дарьи, в лодке, у самой воды. Мою попытку высказаться, он резко оборвал: «Некогда мне, потом поговорим!»

Я обиделся, больше об этом не заикался, а вечером стал собирать вещи, чтобы утром переправиться на пароме в Нукус и улететь в Ташкент.  Собственно, и к дяде-то я заехал по просьбе дальних родственников, прознавших о моей служебной командировке в Каракалпакию.

— Не обижайся, — сказал мне дядя Толя, когда сгустились сумерки и над  Дарьей плотной стеной поплыл туман. – Рассказ этот разбередил мне душу, и вот уже почти год я не нахожу покоя.

Дядя вытащил из пачки сигарету, закурил, сделал несколько глубоких затяжек и заговорил:

— Ты знаешь, рассказ этот будто бы один к одному списан из моей жизни. Четверть века тому назад отсюда я уезжал на учебу в Ленинград, оставив на попечении родителей жену и годовалого сына. Трудные были годы,  жене моей Пак Э Гым пришлось тянуть и сына, и своих стареющих родителей. Правда, себя я обеспечивал сам, живя на стипендию или подрабатывая иногда на разгрузке вагонов. Но это не меняет сути дела. Я учился, радовался жизни, в перерывах между занятиями бродил по городским проспектам, а тут жена из последних сил тащила непосильную ношу. Я действительно думал, что мне надо обязательно окончить институт,  и тогда мы заживем счастливо и безбедно. И главное, Э Гым, когда  в год раз я приезжал домой на каникулы,  горячо убеждала меня в том, что это единственно верный путь к нашему будущему семейному счастью. «Не беспокойся за нас, тихо говорила она, мы все сделаем для того, чтобы ты выучился. А когда окончишь институт, мы уедем отсюда и поселимся в большом городе, где много света, тепла и хороших людей. Вот увидишь, все будет так, как я загадала…»

Она вставала задолго до восхода солнца, бесшумно выскальзывала из постели, заботливо укрывала меня одеялом и, наскоро перекусив, уходила на рисовое поле.

Раньше поселок жил исключительно рыболовством.  Дарья в те годы была и полноводна, и щедра на дары: сазан, усач, сом и даже осетр сами просились в сети. Артель процветала, и люди нарекли этот небольшой поселок корейских поселенцев Рыбачьим. Но с годами река мелела, рыбы в ней становилось все меньше, и артель все чаще стала выезжать  открывать путину в Аральское море. Но и море вскоре стало медленно высыхать, сужая и уводя свою береговую линию подальше от алчных, неразумных людей. Так на смену рыбе пришел рис. Благо рядом с поселением влачил свое жалкое существование захудалый колхоз, сдававший  пришельцам землю в аренду.

В то лето Э Гым была предельно заботлива и ласкова со мной. Я порывался помогать ей в поле на прополке риса, но она, весело смеясь, говорила: «Да тут и работы -то всего на пару дней, сама справлюсь. Ты лучше сходи с дядей Моисеем на Верхний лиман, порыбачь, уж очень хочется свежей ухи отведать…»  И я, дурень неразумный, весь день пропадал на рыбалке, не понимая, что она жертвует собой, жалеет меня, хочет, чтобы каникулы мои в родном доме были счастливыми и безоблачными. Даже с сыном я общался не каждый день – он все больше проводил время у старой четы Паков, то есть у родителей Э Гым, которые жили здесь же, в поселке, тихо и неприметно. Иной раз за целый день и не увидишь их вовсе – так тихо они жили. Прекрасные старики,  добропорядочные.

В конце августа я уехал, чтобы уже через год стать дипломированным инженером – специалистом по сооружению мостов и туннелей. Ну, кто же мог предположить тогда, что «корочкой» этой я не воспользуюсь никогда, что в наших краях такой «спец» будет не востребован как минимум еще лет сто, и что «учеба ради учебы» — это хрен знает что!

Через полгода  Э Гым мне отписала, что ждет ребенка. Известие это я воспринял более чем спокойно – дети это всегда радость, думал я. Тем более, что углубляться в  житейские проблемы мне было некогда – началась преддипломная практика и нас забросили на БАМ, поближе к строящимся мостам и туннелям. Там же я писал свой диплом, и в общей сложности  в Сибири пробыл четыре с лишним месяца.

Не знаю, как так случилось, но телеграмма о смерти Э Гым пролежала в фойе студенческого общежития два месяца. Она умерла во время родов, подарив жизнь дочери — крохотной Серафиме.  Мне бы в такой страшный момент в своей жизни одуматься, бросить все к чертям собачьим, занять денег на дорогу и улететь к близким мне людям, чтобы поплакать на могиле жены и покаяться! Но я не сделал этого.  Вот-вот должна была состояться защита дипломной работы, и я, как всегда, не решился — даже в такую трагическую минуту! – совершить  простой мужской поступок…

Домой я попал только в июле. На могиле Э Гым я вдруг понял, что лишился чего-то большего, чем просто жены. Мне показалось, что рухнула большая, надежная  стена, которая защищала  семью от непредвиденных ударов судьбы. Я даже поначалу растерялся и не знал, как жить дальше. Ведь,  чтобы получить диплом,  мне предстояло еще три года отрабатывать по институтскому направлению на стройках Сибири. И даже в этой, казалось бы, недвусмысленной ситуации инстинкт мне не подсказал, что дети должны быть выше и дороже всего остального. И – к черту учеба с ее «Теормехами» и «Сопроматами»,   к черту Сибирь с ее мостами и туннелями, к черту и сам Диплом! Но после некоторых, не очень серьезных раздумий,  я опять уехал,  оставив детей на попечении дряхлеющих стариков.

— О сыне и дочери не беспокойся, — сказала мне теща. – Как-нибудь вытянем,  не чужие же…

Диплом я «отрабатывал» почти четыре года. Домой не приезжал, только изредка отсылал старикам деньги на содержание детей.  А когда приехал, дети меня не признали, стали совершенно  чужими… Эх, что теперь вспоминать!

И обреченно  махнув рукой, дядя Толя направился к реке…

— Ты о чем это задумался? – картавый голос бабы Венеры вывел меня из плена воспоминаний пятнадцатилетней давности. – Давай чай пить. Вон, бери конфету, она вкусная, без начинки.

— Бабушка, а как умерли дети – Виталий и Серафима?

— Ой, страшная  история.  Случилось это ранней весной, когда вода в Дарье несется, как рыба на нерест, только в обратном направлении.  В тот день бабушка  Сун Дек, теща Анатолия, с утра уехала на пароме  в Нукус проведать родственников да задержалась чуток . А паром-то после семи не работает, вот и решила прийти на противоположный берег – встала напротив поселка и давай кричать: «Виталик, Виталик!». Кричит и машет платочком. А Виталик с Серафимой были как раз у реки, воду из лодки вычерпывали. Смотрят, бабушка  стоит, просит перевезти через реку. Ну и, как были  вдвоем в лодке, так и поплыли – не впервой ведь! Успешно перебрались, посадили  старушку и —  обратно. Доплыли до середины, а весло одно вдруг возьми да и отвались от борта. А оно ж тяжелое,-  уключина с металлическим запаем, — враз  и пошло ко дну. При таком течении одним веслом-то  грести – даже взрослому не под силу, а тут шестнадцатилетний пацан.  Ну и понесло их.

С берега всю эту картину видел Мося, то есть дядя Моисей. Бежит вниз вдоль реки и во все горло что-то кричит.  А метрах в трехстах от поселка река ныряла в самой ее бурлящей части в крутой порожок – вот там лодка и перевернулась. Сун Дек почти сразу исчезла из виду, за нею последовала десятилетняя Серафима, а  Виталька еще долго боролся с волнами, пока не затянуло его в водяную воронку.  Тела детишек выловили сетями через четыре дня рыбаки поселка Караташ, что в шести километрах вниз по течению. А бабушку так и не нашли…

Рассказ бабы Венеры подействовал на меня как шок. Мне стало трудно дышать, и я, накинув полушубок, вышел во двор.  Спустился к реке и увидел две старые, вконец разбитые лодки, наполовину вросшие в прибрежный песок.  Когда-то мощная,  полноводная Амударья, разделившись на два узеньких ручейка, уходила по красно-желтому грунтовому руслу далеко на запад. К востоку от поселка, на пригорке, сбросив листву, стояло большое ветвистое дерево – то ли дуб, то ли чинара. А под деревом —  скамья, сколоченная из скрюченных стволов песчаного саксаула. Здесь, на этой самой скамье, в ту нашу последнюю встречу дядя Толя взволнованно говорил мне:

— Ты знаешь, я перечитал  «Шиповник Мёко» несколько раз и в образе Ри Гичена увидел себя, а  в образе Мёко – мою Э Гым. И мне стало нестерпимо больно и стыдно за свою инфантильность. На могиле Э Гым я дал клятву, что никогда и  ни при каких обстоятельствах  не покину больше  это место, где похоронены мои самые близкие люди. И сделаю все возможное, чтобы дети мои выросли достойными людьми…

Помнится, я стал возражать дяде, что нельзя всю жизнь прозябать в этой богом забытой дыре и надо как можно быстрее выбираться в более обжитые, цивильные места. И, в первую очередь, ради тех же детей.

— Вы же очень способный человек, — убеждал я его, — прекрасно рисуете, интересуетесь литературой,  даже стихи пишете. Уезжайте, вот вам  мой совет.  И чем быстрее, тем лучше…

В ответ он сорвался на крик и стал доказывать, что не место красит человека, а наоборот, и совершенно не важно, где живет человек и приносит пользу общему делу…

— Обед готов! Хватит мерзнуть на холодном ветру, заходите в дом, — приоткрыв дверь, позвала баба Венера. – Что-то Паши долго нет, не случилось ли чего.

Я вежливо отказался от обеда, сославшись на то, что плотно позавтракал и засобирался в обратную дорогу.

— Можно, я возьму на память эти две книжки Анатолия Кима? – спросил я старушку.

— Да, конечно! К чему они нам теперь-то?  Их Толя читал, а в последнее время и Виталька, сынок его…

И с обидой добавила:

— Поели бы немного, ведь старалась…

Честно слово, сыт я, теть Венера! Спасибо.

Я положил книжки в рюкзак, рядом с  новым  сборником Анатолия Кима «Соловьиное Эхо», который я вез дяде в подарок, и тут же, рядом, скрутив в тонкую трубочку, положил  карандашный портрет писателя.

Старушка, облачившись в ватник, вышла меня провожать.

— Низкий поклон мой дяде Паше и дедушке Моисею. Дай бог вам всем здоровья…

Тетя Венера стояла на пригорке до тех пор, пока я окончательно не растворился в начавшем сгущаться предвечернем тумане.

Я быстро пошел в сторону пристани —  по бездорожью, через  чащу низкорослых кустарников, — кладбище находилось в трехстах метрах от грунтовой дороги.

Десятка три могил были разбросаны на пологом холме, на большом расстоянии друг от друга. Чувствовалось, что здесь давно уже не ступала нога человека – усохшие стебли травы сплошь покрывали сплющенные холмики заброшенных могил, где гулял ветер и хозяйничал мороз.

На самом краю кладбища я увидел табличку с именем дяди Толи. И тут же рядом еще три могилы: Э Гым, Виталия и Серафимы.

Было очень тяжко и грустно на душе. Я склонился в низком поклоне, уронив колени на сырую, подмерзшую траву.

 Подумалось: вот она, простая человеческая судьба – «пхальтя».