Кандидат исторических наук, доцент,
заслуженный работник народного образования Республики Узбекистан
Угай Черсик
Тоталитарное сталинское руководство страны, после насильственного переселения 1937 года, продолжало свою гнусную политику в отношении корейцев. Скрытно в глубокой тайне, готовило новый удар по корейцам, особенно молодежи 1926 г. рождения. Юношам 1926 г. рождения к 1943 году было всего по 17 лет, это еще дети, только начинавшие познавать жизнь.
В последних числах ноября 1943 г. по всем правилам конспирации и обмана была проведена мобилизация корейцев 1926 г. рождения по всей Средней Азии и Казахстану. На повестках четко было написано, что юноша кореец призывается для службы в Красной Армии, в этом же духе проводились различные мероприятия проводов в армию и митинги, собрания торжественные обеды за счет колхоза и т.п. Это была большая радость для корейцев, мы чувствовали себя равноправными гражданами страны. Мы были, уверены, что нас отправляют на фронт и были горды этим. Никто из нас в этом не сомневался. Мы не знали, что нас отправляют не на фронт, а на тыловые работы. Мы были жестоко обмануты. Со стороны властей было сделано все, что бы у нас не было никаких сомнений. Наравне с призывниками других национальностей нас остригли, пропустили через дезинфекцию и баню. Одним словом, было сделано все как отправка в армию.
30 ноября 1943 г. нас всех корейских юношей собрали во дворе республиканского военкомата на улице Самаркандской в г. Ташкенте. Через сутки нас погрузили товарные вагоны под общим командованием начальника эшелона капитана и под надзором сержантов с винтовкой в каждом вагоне. С наступлением темноты поезд тронулся в путь. Во всех вагонах царило оживление, какая-та торжественность, радость что мы будем участвовать в войне против фашизма, принесшего на нашу страну столько горя, страдания народу и разрушения. Однако уже к 11 часам ночи давала знать усталость, утомление хлопотами последних суток. И в нашем вагоне умолкли разговоры, многие уснули крепким сном.
Но мне не спалось, в голову лезли разные мысли. И мысли о том, что я могу не вернуться домой и буду убит. Да, это печальные мысли, но с другой стороны был рад, что буду на фронте. Я пытался уснуть, но перед глазами образы моего деда и бабушки, плач и слезы в их глазах. Только сегодня, когда я достиг их возраста, в полной мере представляю их горе, как можно отправить в неизвестность внука – мальчика, которого воспитали без отца и матери. Здесь я не могу не сказать о моем деде. Его звали У Денг Чан, уроженец провинции Хамген букдо. По своему времени он был весьма образованным человеком, получил служебный титул «дёгам». Изучал медицину, фармакологию, держал аптеку лекарственных трав, оказывал помощь больным односельчанам.
В 1904 г. в возрасте 32 лет мой дед переехал в Приморье со всей семьей. Этот переезд по морю на небольшой шхуне чуть ли не стоил гибели всех пассажиров. Начавшийся шторм дал большую течь в корпусе судна, чтобы удержать шхуну наплаву вынуждены были бросить в море весь свой домашний скарб.
Семья моего деда поселилась в Ольгинском районе в долине между двумя большими сопками в 3 км от бухты Успенья. Здесь мы жили до насильственной депортации корейцев.
Тем временем наш поезд шел на север, миновали станции и города Казахстана. И в пути нас держали в неведении, делали все, чтобы мы не догадались об истинном назначении нашей поездки, в пути кормили горячими обедами в больших воинских столовых, выдавали воинский паек – сухари и консервы. Все как положено воинским частям, следовавшим на фронт. Наш эшелон часто задерживался у больших городов. Мы спрашивали у коменданта, где пункт назначения нашего эшелон? В г. Куйбышеве сказали, что едем в г. Горький, в г. Горьком сказали, что едем в г. Киров, и так постоянно нас обманывали. И мы тогда уже догадывались, что это обман.
В пути к нашему эшелону были присоединены около десяти вагонов с казахстанскими корейцами 1926 г. рождения. До настоящего времени мы не знаем численность корейских юношей, мобилизованных по разработанному плану на правительственном уровне. В конце прошлого года я обратился в управление Ухтижмлаг, где мы работали в течение 3 лет, сообщить мне о численности корейских ребят, для научной работы. Ответа я не получил. Сейчас можно только определить примерную численность контингента — корейцев в 700 — 800 человек. А может быть больше, это можно уточнить по архивным данным Ухтижмлага.
Тем временем, через более чем 20 дней в пути мы прибыли на узловую станцию Котлас. И опять здесь эшелон долго стоял. Я с моим другом пошли получать продукты – сухари, консервы, и идем обратно, решили отдохнуть, положив узел на доски, мы отдыхали. Вижу, большой дядя идет навстречу. Я говорю моему другу, слушай, давай спросим у этого дяди, какие учебные подразделения расположены севернее Котласа, ведь интересно по каким военным специальностям нас будут готовить на фронт. На наш вопрос этот большой дядя усмехнулся и сказал: «Эх, вы дураки, с Котласа начинается зона заключенных». Мы, конечно, были очень разочарованы, не могли подумать, что нас загонят в лагерь заключенных. От Котласа мы долго не ехали до г. Ухты Коми АССР. Еще до рассвета 23 декабря была дана команда приготовится к разгрузке. Мы собрали свои скудный скарб и вышли из вагонов. Перед нами казалось лежит большой город с тысячами огней квартир. Выстроились мы перед эшелоном. Помню, как вчера, мой товарищ Ким Михаил сказал, Черсик, видишь, какой большой город, будем ходить дрова колоть хозяйкам, дадут нам хлеб, не пропадем. Как оказалось, позже эти огни были не свет в окнах квартир, а осветительные лампы на заграждениях из колючих проволок с вышками часовых. Мы строем идем по лагерю, нас привели в зону с проволочными заграждениями, где были приготовлены нары из досок со льдом. И помню тот же Ким Михаил со вздохом сказал, да, Черсик, мы погибли. И действительно, он погиб в Ухте 1944 году, не вернулся домой.
В этом проволоками загороженном доме нас продержали двое суток, затем распределили по разным объектам. Здесь мы впервые пробовали ужин для заключенных. Он состоял из жидкой и жидкой овсяной каши, да ее и кашей назвать нельзя. Это был обыкновенной овсяный отвар. Все это без хлеба, ребята были распределены по лесхозам, нефтепромыслам, дорожно-строительным участкам и другим объектам. Наша группа примерно около ста человек попала на дорожно-строительный участок 120 км от г. Ухты. На место назначения мы ехали на открытых грузовиках в условиях 20 градусов мороза. По дороге во время привала нас обманули уже не только государство, но и частные лица, сами же заключенные. Один из них взялся купить нам хлеб и мы собрали приличную сумму денег и стали ждать, когда он принесет нам хлеб. Он же забрал наши деньги и исчез и мы оказались без хлеба, голодными. Я говорю об этом потому, что это был первый урок наивных 17 летних детей закона лагерей – заключенных.
Наш отряд прибыл на место постоянной работы на 84 буровую, где было два барака и служебное здание. Мы здесь столкнулись с жестоким морозом, в зимнее время солнце появлялось на 2-3 часа, затем сплошная темень. А летом светлая ночь. В первый же день приезда в соседнем поселке в пожаре погибло более 20 ребят. Эту группу привезли и разместили в старом овощехранилище, где на полу устроены глубокие и широкие круглые чаны для засолки овощей. К приезду корейцев это овощехранилище на скорую руку переоборудовали в общежитие, установили нары и подвели газ для отопления к трубе диаметром около 60 см длиной 2-3 метра. В первую ночь газовая труба лопнула, по всему помещению хлынул газ, стояла огненная туча, которая по мере скопления газа все ниже и ниже опускалась вниз на головы ребят. Только одна дверь была свободной, остальные три двери были заколочены. Поэтому, как только начался пожар, все устремились к этой единственной двери. Создавалась давка, а огненная туча опускалась все ниже и ниже. Некоторые в панике бросились в эти пустые чаны для засолки овощей и там же погибли. Утром мы из нашей 84-ой буровой пошли в этот поселок и увидали гибель наших ребят. Нам казалось, что это случилось с нами. Как тяжело на душе, как больно на сердце!!! Думалось, ведь это же не фронт, а понесли такие жертвы.
Здесь мы строили автомобильную дорогу к месторождению природного газа, из чего изготовляли специальную сажу для резиновой промышленности. Впереди шла бригада лесорубов, которая прорубали просеку в тайге. За ним шли бригады землекопов с лопатами, кирками и ломами. Землекопы должны создавать широкую насыпь из земли для автомобильных дорог. Это была очень тяжелая работа. В условиях холодной, суровой зимы каждый кубометр мерзлой земли мы вынуждены были откалывать киркой, ломом, клином и кувалдой весом около 3 кг. Для такой работы, естественно, нужно было хорошее, калорийное питание.
Однако нас кормили по системе заключенных. Дневная норма продуктов и хлеба складывалась от выработки на трассе. За 100% выполнения нормы — плана полагалось 550 гр. хлеба, за 125% — 650 гр., за 150% — 750 гр., штрафной — 300 гр. Дневной паек состоял, кроме хлеба, из 50 гр. крупы, 3 гр. растительного масла, 0,5 кг овощей. Питание человека было в полной зависимости от его работы.
Нас кормили два раза в день, утром в 7 часов и вечером в 5 часов. Утром я получаю хлеб в ларьке и еще до получения так называемого завтрака я съедаю весь хлеб, и завтрак — 200 гр. жидкой овсяной каши — уже без хлеба. Работали до 5 часов и возвращаясь в барак, мы должны были получать обед — ужин, черпак щей из зеленой капусты и кормовой свеклы, и 200 гр. каши. И обедаем также без хлеба. Представляете себе, человек обедал в 5 часов, и он ждет хлеба в 7 часов утра. После обеда на 1 час не чувствуешь жгучего голода и разговоры между ребятами идут оживленные. Но через 2 часа разговоры идут только о еде — что за блюда были чальтек, угуси, куксу и т.п. Человек на голодный желудок засыпает, и уже к 3 часам ночи он не может больше уснуть, его терзает голод. И так в 6-7 часов утра, когда откроется хлебный ларек и получает 650 гр. хлеба, тяжелого, липкого, с примесью отрубей, и пока он доходит до барака съедает весь паек, рассчитанный на день. Завтрак без хлеба, обед без хлеба. Каждый человек должен зорко охранять свой паек, если ты получил хлеб и положил на кровать и пошел за кашей, потом, когда вернешься, уже хлеба нет, кто-то успел съесть. Так я помню, как таким же образом потерял свой хлеб мой друг Ко Николай — будущий доктор географических наук, профессор, заведующий кафедрой Ташкентского государственного университета.
В дополнение к этому официальному пайку некоторым ребятам удавалось достать овес из конюшни, поменять на какие-нибудь вещи. Этот овес, чтобы больше было объемом, жарили на противне, на сильном огне, чтобы шелуха овса так подгорела, чтобы можно было толочь на ступе и получить желтоватую поджаренную муку, из которой варили затируху. Её мы не сразу ели, а держали на холоде и караулили, чтобы не унесли другие, чтобы она превратилась в более твердую массу. Если есть такая каша, то это был праздник.
Кроме овса в летнее время мы ели грибы. Наварим одни грибы, без крупы и без ничего, ели с удовольствием. Черви грибов нам были не помехой. Был и другой праздник, когда попадаешь дежурным на кухню, человек безмерно кушает, потом болеет желудком. Был еще праздник, когда каким-либо образом достаешь картошку. Я помню случай, когда мне достался мешок картошки. Ко мне приехал мой дальний родственник. Я ему насыпал ведро картошки, и сказал: «Саша, свари и покушай». Он сварил всю картошку, сначала ел в мундире, затем ел как пюре. Одним словом, он за один присест съел все ведро картошки.
Так, истощенные ребята запросто съедали буханку хлеба или ведро картошки. Истощение ребят доходило до крайних пределов, человек теряет способность устойчиво стоять или ходить, его может свалить ветер. Он не может работать, в таком случае специальная комиссия актирует факт полного истощения и его направляют специальную команду ослабевших, которую мы называли командой «доходягов». В течение 1-2 недель их содержат на усиленным питанием и легкой работой — подметать двор, или убирать снег со двора. Затем как только немного окрепнет его здоровье – снова на тяжелую земляную работу.
Среди нас 1926 г. рождения были очень слабые здоровьем ребята. Не могу не вспомнить когда я был бригадиром, один парень с плачем на глазах сначала сказал мне, «что хотите делайте, но я не могу работать, я голоден». Мне так жаль было его, и я чуть не заплакал вместе с ним.
Ведь работать то надо. В конце дня идет замер выработки и соответственно ей выплачивается хлебный паек на так называемые премиальные «бабки», запеканки из крупы весом 60-70 гр. И за этот хлебный паек мы должны были надрываться.
Одевали нас так же как заключенных, бушлаты, ботинки из кордовых слоев автомобильных покрышек, шитые самими заключенными. Во всем на работе и в быту мы не отличались от заключенных. Здесь заключенные были в основном вольнохожденцы, кроме отпетых бандитов, которых водили под конвоем. Отсюда невозможно бежать, летом погибнет в тайге и в болоте, зимой от жестокого мороза. Поэтому и заключенные и мы не думали бежать. Мы считали, что гораздо лучше быть на фронте, чем здесь погибать от голода и изнурительной работы. Мы неоднократно писали Сталину, чтобы нас направили на фронт. Но никакого ответа …
Среди заключенных встречались нам очень хорошие люди, понимающие нашу участь и жалевшие нас. Я у многих спрашивал, за что осужден. У всех был один ответ «ни за что», а статья 58, пункт 6, — за шпионаж или статья 58 пункт 10 за контрреволюционную пропаганду. Это были жертвы массовой сталинской репрессии. Встречались и корейцы, осужденные в 1937-1938 гг.
Что касается нашего политического статуса то его можно характеризовать одним словом — «рабочий скот». Местное население считали нас вместе с заключенными врагами народа и им ничего не стоило застрелить кого-либо. И они были уверены, что стреляют во врага народа. За то, что на убранном картофельном поле собрали остатки, стреляли из ружья. Так случалось со мной и двумя моими товарищами Ли Иваном и Пягай Николаем. Это было 2 октября 1944 г мы три слесаря из гаража пошли на уже убранное картофельное поле собирать остатки. Около получаса мы бродили по полю и собрали примерно по одному килограмму. И вдруг выстрел, я чувствую что-то ударило в ноги, затем второй выстрел, я чувствую, что-то стукнуло в лоб. Потом только понял, что стреляли в нас. Мы бежали и вышли на шоссе и добрались до больницы. В больнице насчитали во мне 14 попавших дробей, у Ивана — 6, у Николая — 8. меня положили в стационар, а моих друзей после перевязки отпустили домой в бараки. До сих пор, я часто нащупываю эти дроби и меня охватывает обида, возмущение и злоба.
Мой товарищ Ким Чильсен с большим трудом спасся от вооруженного наганом конвоира, который готов был застрелить на месте «врага народа», корейского мальчика. Этот мальчик в последствии служил в вооруженных Силах Северной Кореи в должности начальника штаба военно-морского флота. Во второй половине 1980-х годов он был казнен Ким Ир Сеном.
5 ноября 1944 г будучи авто слесарем, я получил серьезные ожоги лица и рук. Был демобилизован в мае 1945 г. Остальные ребята вернулись домой в 1946 г. Многие не вернулись домой, погибли нелепой смертью от рук бандитов – заключенных. Ким Максим из колхоза «Политотдел» в Ухте получил перевод из дома и сел машину – рогатку, в разговоре похвалился, что получил перевод. Его же убили, и сказали, что он упал с машины и попал под колеса. Хан Павел пошел за грибами, нашли его убитым и выбитыми зубами из медной коронки, видимо считали, что это золотые зубы. История корейских юношей 1926 г. рождения поучительны тем, что мы там постепенно стали понимать оскорбление и унижение со стороны государства, сущность сталинской национальной политики, тем больше в нашем сознании утверждалось, что мы должны доказать, что мы не хуже других наций и народностей. У нас укрепилось сознание, для этого есть только один путь – получить образование и стать полноценным гражданином и востребованным специалистом. Голод и лишения в Ухте закалили нашу волю, мы в последствии легче могли перенести лишения и трудности студенческой жизни в послевоенный период. Многие из тех, кто был в Ухте, стали видными учеными и специалистами. Так Пак Дмитрий Николаевич — доктор исторических наук, профессор, автор ряда важных научных трудов, Когай Николай — доктор географических наук, Ким Андрей Иванович — руководитель крупной строительной организации и многие другие, окончившие Ташкентские и другие высшие учебные заведения.
***
Источник: Угай Черсик. Корейцы в годы войны 1941 — 1945 годов
Мы в Telegram
Комментариев пока нет, но вы можете оставить первый комментарий.