Три имени сапожника Мен Ха

Дорогие читатели! Нам выпала редкая возможность ознакомиться с одной из глав книги Виктории Цой «Когда я буду морем» — «Три имени сапожника Мен Ха». Автор сама выбрала главу для публикации на сайте «Корё сарам». Знакомство с Викторией Цой произошло при содействии Виктории Бя, которая привезла книгу в подарок из Южно-Сахалинска в Ташкент.

Три имени сапожника Мен Ха

Если помнить, что каждый человек рождается со своим предназначением, то жизнь из череды препятствий и преград превращается в последовательность событий, которые нужно прожить с достоинством и пониманием неотвратимости происходящего.

Кто-то рожден, чтобы возделывать рис, трудясь изо дня в день на затопленных водой полях, кто-то пришел в этот мир, чтобы грозным мечом карать врагов короля и в расцвете сил пасть от руки противника, кому-то предначертано глядеть в высокое небо и, как открытую книгу, читать карту сияющих звезд, произнося нараспев удивительные пророчества сильным мира сего, а он, Ким Мен Ха, рожден быть сапожником.

Он знал это с самого детства. Его отдали в обучение бездетному брату отца, и, впервые попав из деревни в большой город, он сразу понял, что нашел свое место в жизни, когда вошел в маленькую мастерскую и оглядел полки с ботинками, похожими на испуганных детей, ожидающих родителей и волнующихся, что их не заберут обратно. Повертев обувь в руках и внимательно ее оглядев, он мог сразу сказать, молодым или старым человеком был ее носивший, высоким или низким и даже — что за характер был у человека. Стоптанный внутрь каблук сообщал о скромности хозяина, стертые под большим пальцем ботинки выдавали человека грубого и прямого, изящные хэ, скошенные от косолапой походки девушки, заставляли его добродушно покачать головой. Не зря начальник окружной железной дороги говорил, что в сапогах, сшитых сапожником Мен Ха, ноги могут прошагать хоть сотню ри и не устать, словно были уложены в подушки с лебяжьим пухом.

Ни к чему мечтать о несбыточном, грезить об иной жизни, если любимое ремесло исправно кормит тебя, позволяя порой неподобающе гордиться умением шить хорошую обувь, впрочем — недолго.

Но одна мечта у Мен Ха все же была.

Он, тридцатилетний холостяк, вздумал жениться на дочке соседского крестьянина. Девушку он знал с малолетства. Еще ребенком она приезжала с отцом в город, завозя Мен Ха небольшие узелки с домашней снедью, переданные матерью для выбившегося в люди сына. Она подолгу сидела у верстака, смотрела на его руки, разрезающие ароматную кожу или метко ударяющие молотком по крошечным шляпкам гвоздей.

Девушка быстро подросла, и Мен Ха принялся ждать, когда придет к ней женская луна, чтобы отправить сватов. Со Ен была четвертым ребенком в бедной семье, и он знал, что ее выдадут замуж за него с радостью.

На праздники он приезжал в деревню, и сердце Мен Ха замирало всякий раз, когда он видел ее на улице, а Со Ен по обычаю низко склоняла голову и исподтишка поглядывала на него смеющимися глазами. Он, вспоминая об этом, бил молоточком мимо гвоздя и вскакивал, и тряс рукой, и дул на вспухающий палец.

Мечта его оборвалась в тот самый день, когда жителей деревни согнали на большую площадь, и японский офицер, тыкая хлыстиком в стоящих перед ним парней, объявил о вербовке на Карафуто. Коротким криком он пресек начавшиеся причитания и в полной тишине пошел между рядов. Взгляд офицера неуловимо изменился, и он, чуть раздвинув тонкие губы в сальной улыбке, принялся выбирать женщин. Поравнявшись с Со Ен, ткнул хлыстом в нее. Она подняла на него испуганные глаза, и тот, поощрительно оскалившись, кивком головы подтвердил свой выбор.

— Ты призываешься в армию.

Мен Ха удивился, узнав об этом: какой прок на войне от молоденьких девушек и школьниц? Ни забинтовать как следует не смогут, ни рану промыть, ни поставить иголки, чтоб выпустить дурную кровь. Для таких целей годится любая знахарка.

Через полгода семья Со Ен получила от нее весточку. Она удостоилась чести быть солдатом любви, служа японским солдатам, сражавшимся вдали от родины за новые земли великой Империи. Полевой публичный дом следовал за дивизией неотступно, и Со Ен считала удачным день, если к ней приходило меньше десяти человек. Но это случалось редко. Она пользовалась спросом, ведь ей только недавно исполнилось четырнадцать лет, а значит, она еще не потеряла красоты и свежести и приносит немалое удовольствие воинам, нуждающимся в отдыхе после неустанных сражений на полях священной войны.

Мен Ха не помнит, сколько пролежал он тогда в темной каморке. Может, неделю, может, две. Не хотелось ему ни вставать, ни есть, ни пить, хотелось только одного — увидеть бы еще разок смеющиеся глаза Со Ен. Да разве можно об этом просить у проклятой судьбы?

Но однажды он получил этот дар. Она пришла во сне, протянула к нему руки, подняла на него лучистые глаза и тихо позвала по имени. Проснувшись, Мен Ха почувствовал себя почти счастливым. Поворочавшись в постели, он побрел на кухню, нагрел на печке воды, развел щелочь и принялся старательно стирать белье, смахивая пот в корыто с кипятком. Потом вымылся сам — и на душе полегчало. Он женится на ней, когда она вернется домой. Пусть для других она будет грязной японской шлюхой, но для него это не имеет значения. Он знает, что ее душа предназначена для него — и точка.

С тех пор он утратил покой. Горечь и отчаяние неустанно грызли Мен Ха, и он решил завербоваться на Карафуто. Может быть, на новом месте ему станет легче. Да и денег на свадьбу заработает.

Переселяя мобилизованных корейцев на Карафуто, японцы велели корейцам забыть их имена и дали вместо них свои. Японцы считали корейцев второсортными отбросами и не хотели, чтобы их похожие на грубые короткие обрубки имена оскверняли воздух, которым дышат подданные великого Императора. Что ж, они были правы. Не секрет, что имя, данное при рождении, определяет судьбу человека, и, изменив его, ты словно вызываешь на свет новую сущность с иной судьбой и иным характером.

Так он стал Юкито Таками. Были такие, кто не желал забывать имя, данное при рождении, и отзывался на японское имя только по необходимости, но Юкито не стал противиться неизбежному. Он быстро привык молчать и терпеть побои, получая за хорошо сделанную работу зуботычины вместо награды. И пусть он лишился своего имени, но лишить его ремесла и предназначения был не в силах никто.

На острове-рыбе ремесло исправно кормило его. Немногие люди могли купить новую обувь, а он, поколдовав ночь, давал старым башмакам вторую жизнь, и они долго служили верой и правдой благодарным хозяевам. Грех было жаловаться. Его односельчане, совсем юные, гибли в шахтах под угольными завалами, тонули в стремнинах холодных рек, сплавляя тяжелые бревна, мерли как мухи, так не познав в недолгой беспросветной жизни сладость женской любви. Он, Юкито Таками, счастливчик. Сапожник сочувственно вздыхал, слушая горькие жалобы заходивших к нему знакомых, но, закрыв дверь за гостем, старательно гнал от себя печальные мысли. Он знал, для чего рожден на земле, — быть хорошим сапожником и мужем Со Ен.

К концу войны он заработал неплохие деньги. Он жил один, и языкастые кумушки судачили, подозревая его в самых немыслимых пороках, но он лишь посмеивался, каждый день открывал ставни своей мастерской и раскладывал инструменты, ожидая посетителей.

Когда на Карафуто пришли русские, он поначалу немного взволновался, но быстро успокоился — работы было не меньше. Отъезд не за горами, к чему зря терять время? И он вновь принялся за привычное ремесло.

Новые хозяева ставили перед ним блестящие хромовые сапоги или ботинки из яловой кожи, просили поставить подметку или поменять ветхую подошву. Светловолосые солдаты, довольно осмотрев обувь, кидали пару монеток на стол. Юкито быстро убирал деньги в карман кожаного фартука и садился дальше тачать, прибивать, клеить.

Однажды в его каморку заглянул невысокий паренек, протянул пару видавших виды сандалий и на корявом корейском языке попросил отремонтировать. Сапожник оглядел рвущиеся от старости перемычки, заржавевший замок на ремешке и покачал головой:

— Тут ремонтировать нечего. Могу только новые ремешки сделать.

Парень взволнованно спросил:

— А дорого будет стоить? — и пояснил: — Я недавно приехал, подъемные еще не дали.

Юкито успокаивающе покивал головой, назвал цену и поинтересовался:

— Откуда же вы приехали?

Парень охотно ответил:

— Из Кызыл-орды. Мои родители жили в Приморье. В 37-м по решению великого товарища Сталина корейцев переселили в другие советские республики. Дорога была очень трудной. Мне тогда всего десять лет стукнуло, но я был крепышом, а вот младшая сестренка не доехала, умерла в дороге. Там я закончил школу. Недавно у нас объявили оргнабор на остров. Мне захотелось сюда приехать, посмотреть, как тут живут люди. Обещали хорошо платить.

Юкито слышал, что советская власть перед войной в три дня выселила корейцев из Приморья. Целыми семьями загоняли в теплушки, словно скот, и погнали вагоны через всю страну. Сверив судьбу парня со своей и признав в них нечто схожее, Юкито предложил:

— Если денег нет, занесете потом. Сандалии будут готовы завтра.

Парень просиял, забежал на следующий день. Через неделю принес долг и вежливо поблагодарил.

Несколько раз он приходил то с порванной сумкой, то с прохудившимися ботинками и, ожидая, когда сапожник закончит тачать крепкие швы, охотно рассказывал о себе: его взяли работать переводчиком, и лесистые сопки ему нравятся больше, чем бескрайние казахские степи, да и люди тут очень хорошие.

Но однажды он пришел к нему не один. Первым в мастерскую вошел высокий военный в перетянутом портупеей мундире, оглядел черные от копоти стены и заклеенное бумагой окно и, рубя воздух ладонью, произнес короткую речь.

Парень, запинаясь, начал переводить. Он сообщил Юкито Таками, что тот должен освободить дом. Что больше тысячи корейцев, бывших японских поданных, выселяются в окрестные деревни, а в их домах будут жить прибывающие с материка советские люди.

На этом месте голос паренька сорвался, но под пристальным взглядом военного он быстро оправился и, уставившись в угол каморки, громко повторил — освободить дом нужно в двухнедельный срок.

Юкито растерянно оглядел свою немудрящую обстановку, но послушно принялся собираться.

Через две недели, как и требовали, он точно в назначенный час вынес на улицу небольшой тюк с холостяцкими пожитками, прижимая к себе самое дорогое, что у него было, — чемоданчик с инструментами и сумку с кожей.

Солдат закинул его узелок в кузов грузовика, сапожник забрался следом, и они поехали. Следующей остановкой был дом односельчанина. Спокойный, рассудительный Сан Иль всегда нравился Юкито. Сан Иль молча вынес несколько тюков, сильным броском швырнул их в кузов. Его жена, совсем тоненькая, качающаяся на ветру, словно рисовый колосок, за руку вывела маленького мальчика. Из-за ее плеча таращила любопытные глазенки привязанная платком девочка.

Солдат протянул было руку из кузова грузовика, чтобы помочь ей залезть через высокий, обляпанный грязью борт, как случилось странное — соседняя калитка открылась, и на улицу выбежала медноволосая женщина с трепещущим нежно-зеленым шелковым платком в руках.

 Она обвела смятенным взглядом урчащую машину с нагруженными доверху тюками и остановила взор на жене Сан Иля. Та смотрела в сторону, упорно не желая встречаться взглядом с рыжеволосой. Женщина обошла жену Сан Иля и повязала шелковый платок на черных волосах малышки, сидящей за спиной матери.

Девочка радостно протянула к женщине руки и принялась лепетать, да так мелодично, словно пеночка, распевающая трели на утренней заре. Рыжеволосая красотка зажала руками рот и кинулась обратно в дом. Калитка звонко стукнула щеколдой о забор, мотор грузовика взревел, и они поехали дальше.

Через неделю в ветхую избушку Юкито на окраине рабочего поселка потянулись новые посетители, держа в руках просящие каши старые ботинки. Дела шли не так хорошо, как в Тойохаре, но он не печалился — холостяку много ли надо.

После победы русских японцы начали покидать остров. Их вывозили постепенно. Поначалу выезжающих предупреждали за две недели, чтоб те явились с вещами в назначенный срок на сборный пункт. Оттуда их доставляли в Маоку, в транзитный лагерь № 379. Поначалу каждому разрешали взять по 100 кг на главу семьи и по 50 кг на остальных домочадцев. Потом срок сократили до одних суток, чтоб японцы не успели распродать имущество и скот, плодя вредную частную собственность. В опустевшие дома заселялись русские переселенцы. Лавчонки, домашнюю скотину и ценные вещи передавали в колхозы.

Несознательные японцы осаждали репатриационные комиссии, склоняя к преступлениям не вполне сознательных советских работников. Бессчетное количество золотых побрякушек, шуршащих купюр, а то и просто шерстяных пиджаков и кофт было отдано в обмен на заветное место в списках отъезжающих в Японию.

Слаб человек перед искушениями. И дающий, и берущий творят беззаконие, преследуя свои цели. Не сразу, не гладко, но японцы покидали Карафуто.

Помозговав, Юкито решил, что после японцев наступит их, корейцев, очередь. В надежном месте хранил он свои сбережения. Прикинув, сколько нужно будет отдать начальнику поезда, отложил и эту мзду. Зачем сопротивляться установившемуся порядку вещей? Не его, Юкито Таками, дело судить других. Скоро, совсем скоро он вернется в родную деревню. Войдет в родительский дом, поставит чемоданчик с инструментами на земляной пол, оглядит знакомые стены. А наутро снова примется тачать и резать ароматную кожу.

Однажды ему скажут, что Со Ен вернулась в деревню. Он, не торопясь, сложит инструменты и, как человек, долго ожидавший награды, не будет спешить. Пойдет к соседскому дому степенно, с осознанием важности предстоящего визита и, войдя, сразу увидит низко склоненную в почтительном приветствии голову Со Ен. Она будет хорошей женой.

Месяц шел за месяцем, осень сменила зиму, следом пришла слякотная весна и нежаркое лето, а Юкито все ждал, слушал рассказы приносивших обувь людей, кумекал, прикидывал, когда же настанет его черед.

Споро начавшийся было отъезд японцев замедлился, словно кто-то перестал качать педаль на сапожной машинке, стачивающей ровный шов, и вот скрипит она и постанывает плохо смазанными ступицами, замедляясь, с усилием проворачивается колесо и вскоре останавливается раз и навсегда.

Потом случились два события, и, как водится в равновесном мире, одно было плохим, а второе еще хуже.

Первое событие случилось через полгода после выселения.

Юкито Таками снова дали новое имя. Весной 1946 года русские начали регистрацию бывших японских подданных, и он, отложив заказы, покорно явился за временным удостоверением.

 Ему приказали назвать свое корейское имя, и он, запинаясь и волнуясь, назвал себя — Ким Мен Ха. Он выговорил его непослушными губами совсем тихо, словно чужое.

Строгий светловолосый офицер раздраженно переспросил:

— Громче скажи! — и занес ручку над серой книжицей.

Мен Ха выкрикнул свое имя, и офицер записал: «Им Ен Хан» и посетовал хорошенькой секретарше, сидящей напротив:

— И что за имена у этих чурбанов, словно култышки! — та заливисто засмеялась и крикнула грудным голосом: — Следующий!

Вечером Ен Хан долго смотрел на серую бумажку, где непонятными значками были означены его новое имя и новая сущность — кореец, без гражданства. А раз ты без гражданства, то у тебя нет родины и ехать тебе некуда.

Второе событие не заставило себя ждать.

Японец Сугивара, работавший мастером на жестяночной фабрике, зашел к нему забрать заказ и сообщил, что вскоре уезжает на родину. Почтительно кланяясь, Ен Хан пожелал ему доброго пути, на что тот, заворачивая тщательно начищенные сапоги в полотняную тряпочку, недовольно заметил:

— Уехал бы раньше, да некому работать на фабрике, потому так долго не включали в списки. Не так много русских хотят приехать с материка жить на Карафуто. А в Союзе главное — это план, не выполнишь — строго накажут. А если нет людей — как план выполнять? Потому русские начальники не торопятся отправить нас обратно в Японию. Но все же им пришлось, раз решили, — тут он поднял палец вверх, — наши правители на самом верху, — и добавил: — А вот вас, похоже, тут оставят навсегда.

Он засунул подмышку сверток с обувью и вышел, а Ен Хан все стоял, согнувшись в три погибели, и глядел на закрывшуюся с глухим стуком дверь.

Через три года почти все японцы покинули Карафуто. Остались лишь те, кто не хотел возвращаться на родину, особо не распространяясь о причинах, и со временем стало ясно, что Сугивара не ошибался. Далекой родине, чью судьбу расчетливо вершили великие державы-победители, нет дела до забытых на острове соотечественников. И что непостижимый ход истории позволил русскому народу, давным-давно сбросившему ненавистное иго богатых господ, оставить тысячи корейцев на своей земле без гражданства, без прав, словно крепостных крестьян.

В последний день лета Ен Хан выдал сделанные заказы, оглядел пустую полку и плотно закрыл дверь за припозднившимся посетителем. Он не стал ужинать. Перебрал инструменты, тщательно протер их тряпкой и сложил в чемоданчик. Достал из ящика стола длинный кожаный шнур, сшитый из самой прочной кожи. Заскорузлыми, исколотыми сапожными иглами пальцами смастерил петлю. Влез на стол, накинул петлю на шею. Постоял недолго, зажмурился и, сильно оттолкнувшись, спрыгнул со стола.

Ничего не могла поделать с собой Ок Суль. Ловила на себе недоуменные взгляды и понимала, что странно так горевать на похоронах не очень близкого человека. Узнав накануне о смерти сапожника, она прибежала ранним утром на автовокзал, купила билет и поехала на рейсовом автобусе до Корсакова, бывшего Одомари. На одной из остановок в салон поднялся розовощекий милиционер, оглядел пассажиров и прямиком направился к ней. Он потребовал предъявить разрешение на поездку и строго прервал ее сбивчивые объяснения про выходной день в отделении милиции.

Преисполненный собственной правоты и важности, он громко объявил, что Ок Суль должна вернуться к месту постоянного проживания, и под одобрительные взгляды пассажиров высадил ее.

Проводив глазами автобус, выплюнувший напоследок залп выхлопной гари, Ок Суль двинулась в сторону Корсакова. Она боялась не успеть на похороны — и то бежала, то переходила на шаг, задыхаясь. В конце пути Ок Суль совсем обессилела и еле брела, беспрестанно спотыкаясь.

Она успела. Стоя среди людей возле гроба, она закрывала лицо руками, изо всех сил стараясь сдержать рыдания, но память снова и снова возвращала ее в тот солнечный день, когда соседская девочка, сидя рядом и качая ногой в сваливающемся деревянном башмаке, спросила: «Трудно ли научиться ремеслу сапожника?» Глядя на непонимающее лицо Ок Суль, она засмеялась и принялась водить пальцем по коре поваленного дерева, на котором они сидели:

— Наверное, человек, который овладел им, очень добрый и терпеливый, а иначе он не смог бы так хорошо управляться со старой обувью, правда?

Ок Суль удивилась тогда:

— Что за смешные мысли родятся в твоей глупой голове? Он стар для тебя. Бабка Ен Хай говорит, что ему на роду написано умереть бобылем.

Со Ен замотала головой:

— Нет, у него будет другая судьба, ему непременно встретится хорошая жена. Такой человек знает, для чего родился. Хотела бы я так же жить мирно и безмятежно и идти за своим предназначением до конца жизни. Не зря его имя означает — преданный.

***

Мы в Telegram