Первый преподаватель русского языка в Корее Н.Н. Бирюков: педагог, организатор военной разведки и дипломат

«Проблемы Дальнего Востока» № 2, 2008 г., с. 153- 160

                                                                                                А. Хохлов

Николай Николаевич Бирюков, первый преподаватель русского языка в Сеуле, как видно из его послужного списка, родился 27 января 1861 г. в семье дворянина Петербургской губернии. В августе 1879 г. он юнкером поступил в Ни­колаевское кавалерийское училище, по окончании которого высочайшим прика­зом от 8 августа 1881 г. в звании прапорщика определен в 28-ю артиллерийскую бригаду¹. Во время пребывания во Владивостоке его как отставного капитана ко­рейские власти пригласили в Сеул в качестве преподавателя русского языка в соответствии с контрактом, подписанным с ним 13 ноября 1895 г.

О первых успехах Н.Н. Бирюкова на ниве просвещения в Корее можно судить по нижеследуемому донесению Российской дипломатической миссии в Сеуле, отправленном ее тогдашним руководителем А.Н. Шпеером министру ино­странных дел В.Н. Ламздорфу 15 августа 1897 г.: «С начала 1896 г. в Сеуле от­крыта первая в Корее корейская правительственная школа русского языка. Эк­замены, проведенные весной 1896 г. и 1897 гг., дали прекрасные результаты. На экзамене, произведенном в моем присутствии весною нынешнего года, выясни­лось, что посещавшие ее (в числе шести из общего числа 40 учеников, ныне уча­щихся в школе) понимают русскую речь, конечно [разговоры] не на [самые] трудные темы и могут сами понятно объясняться по-русски.

Школа разделяется на три класса. Ученики 1-го класса, т.е. занимающие­ся не меньше одного года, свободно и с пониманием читаемого [текста] читают и довольно правильно пишут под диктовку по-русски и знакомы с простейшими элементами русской грамматики. Кроме того, они знают четыре правила ариф­метики и имеют сведения по географии, всеобщей и русской.

Ученики 2-го класса, т.е. обучавшиеся около 6 месяцев, читают и пишут по- русски, знают некоторые правила грамматики и арифметики. Наконец, ученики 3­го класса, т.е. пробывшие в школе весьма непродолжительное время (около месяца), уже читают и пишут по-русски и владеют знанием некоторого запаса слов.

Столь прекрасные результаты школы, достигнутые школою, объясняют­ся ревностным отношением к своим обязанностям учителя ее капитана артилле­рии в отставке Николая Николаевича Бирюкова. Не довольствуясь занятиями в школе с 9 час. утра до 3-х час. дня, он отдает свое [остальное] время в неограни­ченном количестве на занятия на дому с приходящими к нему учениками школы и, кроме того, ежедневно в рекреационное время в школе лично производит обу­чение всех учеников военной гимнастике. Корейский король [Коджон] несколько раз призывал к себе на смотр [учащихся русской школы] и каждый раз благода­рил г-на Бирюкова в самых милостивых выражениях.

154

Ввиду всего вышеизложенного считаю своим долгом перед отъездом из Кореи представить Вашему Сиятельству настоящее ходатайство перед Имп. Министерством о представлении г-на Бирюкова к награждению орденом, [как] полагал бы я, Св. Анны 3-й степени»³.

На успехи Н.Н. Бирюкова в обучении корейской детворы и молодежи русскому языку указывали многие россияне, приезжавшие в Корею, в том числе известный журналист, дважды бывавший в этой стране С.Н. Сыромятников, подписывавший свои зарубежные репортажи псевдонимом «Сигма». Касаясь по­мощи россиян в области народного просвещения Кореи и, в частности, в препо­давании корейцам русского языка, С.Н. Сыромятников в одном своем репортаже с большой теплотой рассказывал о школе русского языка в Сеуле, созданной при активном содействии Н.Н. Бирюкова, при этом приводил следующие, поражающие своей точностью, сведения:

«На тихой улице, в большом дворе, заросшем травой, помещаются два дома. В одном из них находится русская школа, а в другой — французская. Самые старые ученики пробыли в школе 15 учебных месяцев, самые молодые — два месяца. В старшем классе — 14 школьников, в среднем — 17, в младшем — 29. Все они в возрасте от 13 до 35 лет, но большинство составляют лица в возрасте от 15 до 25 годов. Учащиеся в большинстве своем принадлежат среднему сословию. Обучение — бесплатное, причем правительство обеспечивает школьников завтраком и учебными пособиями. Форму одежды шьют по заказу на пожертвованные деньги…

Ученики Н.Н. Бирюкова — чаще всего очень способные дети и юноши… Учащиеся старших классов свободно читают по-русски, довольно хорошо говорят и переводят с русского языка на корейский, пишут почти без ошибок, хотя у них в языке нет звуков [подобных русским] б, в, з, ф, ш, щ. Они знают начала грамматики, решают нетрудные арифметические задачи, занимаются гимнастикой и [построениями в линейку]. Учащиеся целыми толпами приходят к учителю после уроков и занимаются чтением и переводом. Лучшего учителя для них трудно найти, т.к. Н.Н. Бирюков — человек редкой доброты, спокойствия и [педагогического] рвения…

Некоторые учащиеся — женаты, т.к. корейцы рано женятся. Почти все курят — такой обычай в Корее. По их непринужденному, веселому виду, по их бойким, понятливым глазам видно, что им хорошо в школе и что они чувствуют потребность в знаниях»⁴.

Обстановка, в которой усердно и самозабвенно трудился Н.Н. Бирюков, посвятивший себя воспитанию молодого поколений Кореи, довольно полно опи­сана в корреспонденции из Сеула, появившейся в газете «Новый край» 2 марта 1903 г. под инициалами «Б.Л.» (Бронислав Людвигович [Громбчевский]. — А.Х.). В ней говорилось: «После обеда [мы] отправились к заведующему русской школой Н.Н. Б-ву [Бирюкову]. Школа эта открыта с [марта] 1896 г. и содержится, как и другие иностранные школы, корейским правительством. Скромная квартира Н.Н. переделана из корейской фанзы и состоит из двух небольших комнат. Обстановка скорее студенческая — много книг, напоминающих о плодовитой деятельности своего хозяина, который, кроме педагогических занятий, состоит еще сотрудником двух газет: «Нового края» [П.-Артур] и «Нового времени» [СПб.]. В тесной комнатке, служащей и кабинетом, и приемной, и столовой и ванной, мы застали трех корейцев — один был помощником Б. в школе и отлично говорил по-русски, два другие были просто гости… Один из них тоже говорил по-русски, другой понимал, так что общий разговор велся на русском языке».

Заметные успехи корейцев в изучении русского языка, ставшие возмож­ными благодаря стараниям и педагогическому таланту Н.Н. Бирюкова, побудили короля Коджона обратиться через российского посланника в Сеуле К.И. Вебера с просьбой к российскому правительству о присылке наиболее способных учени-

155

ков Н.Н. Бирюкова в Россию для получения специального образования в различ­ных учебных заведениях. Выходившая в Порт-Артуре газета «Новый край», ссылаясь на телеграмму, полученную петербургской газетой «Новое время» из Владивостока 29 января 1903 г., 28 февраля того же года по этому поводу писала: «Сюда [во Владивосток] сообщают из Сеула, что по выбору корейского импера­тора отправляются в Россию 10 корейских учеников в разные учебные заведе­ния. Из личных сумм императора на содержание учеников в России выданы не­обходимые средства. Корейское правительство предполагает на будущее время установить постоянные посылки корейцев в Россию для [получения] образова­ния, т.к. корейцы начинают приходить к убеждению, что знание русского язы­ка, изучение России и сближение с русскими помогут им сохранить независи­мость своей страны” (Здесь и далее курсив мой. — А.Х.).

С более подробной и конкретной информацией относительно организации обучения бывших питомцев Н.Н. Бирюкова в России 1-й Департамент МИД Рос­сийской империи счел необходимым ознакомить Российскую дипломатическую миссию в Сеуле нижеследующим письмом (за подписью вице-директора) от 26 ноября 1903 г.: «В виду возбужденного корейским императором и переданного [нам] д.с.с. Вебером ходатайства об определении в русские учебные заведения нескольких корейских юношей Департамент имеет честь известить… что при­бывшие в Россию в сопровождении преподавателя русской школы в Сеуле г-на Бирюкова юноши приняты ныне — по сношении с подлежащими ведомства­ми — в различные учебные заведения, причем четверо из них — Ан-ки-сон,

Кан-хан-так, У-ин-он и Хан-ки-шу приняты в Курское реальное училище, двое — О-уан-сок и Ку-ток сок — в Нижегородский кадетский корпус и двое — Хан-хон-кын и Юн-иль-пьен — в Чугуевское юнкерское училище… 1-й Депар­тамент считает долгом присовокупить, что в виду последовавшего Высочайшего повеления об учреждении 10 казенных стипендий для корейцев при корпусах Хабаровском и Сибирском, о чем миссия была извещена отношением от 22 апре­ля с.г. за № 2246, представлялось бы предпочтительным на будущее время от­правлять именно в означенные корпуса корейцев, которые выразили бы жела­ние поступить в русские военно-учебные заведения»⁵.

Вероломное нападение японского военного флота на российские суда в дальневосточных водах— у берегов Кореи и Китая в январе 1904г. помешало осуществлению планов корейского правительства, связанных с подготовкой мо­лодых кадров для нужд мирного строительства и обороны страны. В связи с на­чавшейся русско-японской войной российский посланник А.И. Павлов вместе с членами дипломатической миссии оставил Сеул и из Маньчжурии направился в Шанхай, чтобы там по указанию наместника на Дальнем Востоке В.И. Алексеева приступить к организации центра по сбору военной информации о деятельности Японии не только в Китае и Корее, но и впоследствии в некоторых странах Юго­Восточной Азии (в связи с отправкой из Кронштадта на театр военных действий боевых судов под командой З.П. Рожественского и других военачальников).

Учрежденная в Шанхае секретная служба начала функционировать уже в апреле 1904г. по пути А.И. Павлова из Маньчжурии в Шанхай. Поначалу усилия руководителя новой службы были направлены на получение секретной информа­ции из Кореи. Для осуществления этой задачи из России на театр военных дейст­вий была вызвана группа корейцев, ранее обучавшихся в школе Н.Н. Бирюкова в Сеуле, а затем посланных для продолжения обучения в разные учебные заведения России. «Г-ну Бирюкову, царскому наместнику на Дальнем Востоке, — сообщал А.И. Павлов Алексееву в середине 1904 г., — я полагал бы полезным поручить ве­дение секретных разведок при помощи имеющихся находиться в его непосредст­венном распоряжении упомянутых выше корейских воспитанников с тем, чтобы

156

как господин Бирюков, так и сказанные корейцы действовали отдельно и независи­мо от других лиц, занимающихся одинаковою [с ними] работою»⁶.

А.И. Алексеев согласился с данным предложением Павлова, но счел более целесообразным направить Бирюкова в один из отрядов, находившихся в Северной Корее с тем, чтобы он свои донесения направлял не только в Шанхай и Штаб ко­мандующего русской армии в Маньчжурии, но и в полевой штаб наместника.

С приездом бывших питомцев школы Н.Н. Бирюкова в Северную Корею началась их активная работа по сбору информации о действиях Японии, которая не прекращалась и после формального прекращения военных операций между воюющими сторонами.

О том, как вели эту работу руководимые Н.Н. Бирюковым корейцы, поз­воляют судить материалы в Российском государственном военно-историческом архиве (РГВИА), которые с документами, найденными в Архиве внешней поли­тики Российской империи (АВПРИ), легли в основу данного сообщения. Чтобы не излагать суть рапортов Н.Н. Бирюкова в соответствующие инстанции о действиях своих питомцев, приведем ниже для большей объективности текст донесения начальника штаба корейского отряда генерал-квартирмейстеру Штаба При­амурского военного округа, отправленного в сентябре 1905 г.:

«Из числа названных ш[табс]-к[апитаном] Бирюковым лиц я имел возмо­жность познакомиться с некоторыми. Большинство из них доказали свое честное и бескорыстное отношение к нам и служили с охотой. На первое место я ставлю Чокуа-хена как вполне интеллигентного человека, вполне преданного нам, луч­шего переводчика, превосходившего по знанию иероглифов всех [других корей­цев]. Чокуа-хен, не рассчитывая ни на какое вознаграждение, целые дни был за­нят переводами и, что еще важнее, обучал корейцев, посылаемых в разведку.

Реалист [Курского училища] Хан Ки-шу несколько раз был проводником наших колон при их движении против японцев. Реалист [того же училища] Кан Хан-так получал задания следить за благонадежностью населения в некоторых [корейских] деревнях. Юнкер Юн-иль-пьен находился в 6-ом полку и исполнял всевозможные поручения. Как эти лица, так и другие [из воспитанников Бирю­кова] никаких обещаний [от нас] о вознаграждении не получали и ни разу не бы­ли замечены даже в попытках взять что-либо с [местного] населения.

Представляя Вашему Превосходительству докладную записку ш[табс]- к[апитана] Бирюкова, прошу ходатайства и скорейшего разрешения по возбуж­денным им просьбам. В особенности прошу не отказать в ходатайстве отправить их на казенный счет [в Россию] продолжать образование, причем тех из них, ко­торые [действительно] пожелают этого»⁷.

Нередко Бирюкову приходилось брать на службу для разведывательных целей корейцев, совершивших проступки либо проявивших малодушие в усло­виях войны. Примером (далеко не единственным) может служить его донесение начальнику Приамурской сводной казачьей бригады генерал-майору Косагов- скому. В этом документе, посланном им 7 июля 1905 г. из г. Хёриенг, говорилось:

«На основании словесного запроса Вашего Превосходительства имею честь донести следующее:

Мой агент кореец Хан-сю-сок служил русским в Сеуле. Когда началась вой­на, я его оставил в Сеуле следить за действиями японцев, а осенью пробраться на север Кореи, что им и было исполнено. Затем я его назначил агентом в 1-й кавале­рийский отряд, где он и работал [служил] целый год. Мне передавали, что во время [нашего] отступления он позволил ослушаться и вместо того, чтобы остаться при штабе отряда, отлучился и, следуя другой дорогой, [пришел] в Хёриенг, где распро­странил слух о поражении нашего отряда, вызвавшего панику среди корейского на­селения. Это весьма вредно отразилось на движении нашего отряда, т.к. [местные]

157

жители бежали в горы… Вследствие этого он [Хан-сю-сок] был арестован начальни­ком казачьего поста в г. Хёриенг, а затем выслан в Южно-Уссурийский край».

«Вполне сознавая важность его проступка, я, — далее писал Бирюков, — все же прошу Ваше Превосходительство разрешить ему вернуться в Корею, т.к. он мне нужен для дела. Во избежание нареканий и недоразумений он будет без­отлучно при мне и под моим строгим надзором⁸.

Любопытный факт из истории русско-японской войны на территории Ко­реи приводит переводчик С. Титов в своем сообщении от 15 августа 1905 г. из се­ления Панцан. В этом документе, в частности, говорилось: «Вчера был агент, по­сланный г-ном Сахаровым в Северную Корею. Агент этот передал, что ему на пути встретились корейцы, бежавшие из Кенгшенга от произвола японцев, и ему рассказали следующее: «Неделю назад 6 корейцев по горной тропе проходи­ли мимо Кенгшенга. Корейцы были задержаны японским разъездом и доставле­ны им в штаб, где на допросе выяснилось, что корейцы возвращались домой из Приморской области, [причем] при них были [русские] кредитные билеты. Япон­цы признали их за шпионов и приговорили к смертной казни. [Японское] началь­ство приказало вскипятить воду в чаше, предварительно опустив туда соль. За­тем японцы выкупали по одному человеку в этой воде всех шестерых корейцев. Спустя несколько часов корейцы умерли в страшных мучениях. Видя это, [мест­ные] жители от страха бежали в разные места».

Чтобы удостовериться в вышеизложенном сообщении, начальник штаба передового отряда в Корее полковник Карульский обратился к Н.Н. Бирюкову с просьбой высказать свое мнение по данному вопросу. На эту просьбу от Н.Н. Би­рюкова был получен следующий ответ: «Согласно словесному приказанию Ва­шего Высокоблагородия дать заключение по поводу донесения корейского аген­та, посланного г-ном Сахаровым, имею честь сообщить следующее:

«Японцы действительно обращаются с корейцами жестоко и презри­тельно [третируя их], а потому часть жителей из Кенгшенга и других городов бежало в горы. Японцы требуют, чтобы жители возвращались на свои места, т.к. они необходимы им для разных услуг и работ. При всем этом они стараются со­хранить [старую] администрацию [в Корее], но под [своим] строгим контролем. О казнях же с кипячением корейцев в соленой воде и тому подобных, пока еще никто не слыхал. Что [же] касается до пыток при допросах корейцев, подозреваемых в шпионстве, то это действительно практикуется, но для того, чтобы это не ложилось [черным] пятном на японскую цивилизацию, эти операции [японцы] обыкновенно поручают самим корейцам [перешедшим к ним на службу]»⁹.

О полезной работе корейцев-разведчиков в тылу японцев свидетельству­ют собранные ими подробные сведения. Так, 9 октября 1905 г. Н.Н. Бирюков из деревни (селения) Цаянгори передавал полковнику Карульскому следующую сводку данных: «Прибывший разведчик сообщает: В Хёриенге живет в 800 фан­зах— два эскадрона кавалеристов— за западными воротами [города]… На­чальник дивизии помещается в бывшем помещении генерала Косаговского. Не­давно приехавший барон Ха-се-ка-ва [Хасегава] живет [в одном доме] с началь­ником дивизии. К корейцам относятся порядочно [терпимо]. Провиант подвозят с

юга. За все приказано уплачивать. В [денежном] обращении — японские банкно­ты. Русские деньги ходят свободно: [их] меняют [по курсу]: 1 руб. за 500 чохов.

В Нангане, в деревне Сакы-хори за рекой, в пяти верстах от Хёриенга стоит рота и [при ней] два орудия. Говорят, что японцы уйдут из Кореи, но в Хё- риенге останется только 500 чел. [Среди японцев] много больных тифом»¹⁰.

О важном характере и содержании информации, передаваемой Бирюко­вым вышестоящему начальству можно судить, например, по его приводимым ниже донесениям. Одно из них было отправлено 29 августа 1905 г. из Пагсана полковнику Карульскому. В нем, в частности, сообщалось:

158

«В 20-х числах августа японцы на перевале Пексанбон и Мусальёнг в те­чение пяти дней ввиду пролития [разлива] рек от дождя терпели сильную нуж­ду /в провианте/, т.к. подвоз продуктов был прекращен.

Начальник [японской] дивизии в конце августа телеграфировал своему начальству, что у него больных, умерших от болезней, убитых и раненых более 3 тыс. чел. Среди японцев усиленно ходят слухи, что мира не будет. Цель же пе­ремирия: усилить войска, пополнить боевые запасы, дать армии временный от­дых, усыпить бдительность русских, [при этом] они полагают, что русские, надеясь на мир, ослабят свою подготовку и начнут отводить [свои] войска обратно».

В заключительной части донесения Н.Н. Бирюков сообщал: «В Северной Корее действуют резервные полки: 32-й, 33-й, 34-й, 35-й, 36-й, 38-й, 53-й и 58-й резервные полки» .

Интересно и другое донесение, отправленное Н.Н. Бирюковым Каруль­скому 12 октября 1905 г. из Цаянгори. Вот его неполный текст:

«Наш разведчик, прибывший из Нангана, сообщает следующее: «Всего в Северной Корее было 10 японских полков. Войска [эти] постепенно отходят на юг… [порой] японцы сражались партиями в 6 чел.: впереди на линии [шли] двое, [вооруженные] налегке — только ружьями. Позади двигались другие четверо гуськом [на расстоянии] от 20 до 30 шагов друг от друга. Эти четыре [солдата] не­сли на спине необходимое снаряжение и продовольствие. Если из передних двух [шедших впереди] выбывал один, то его заменял позади идущий [солдат].

Сообщают, что во время боя под Шагори русские стояли по [двум] сторо­нам горы, и обстреливали ущелье, по которому японцы должны были наступать. Японцы выбрали 3 тыс. охотников, которые и пошли по этому ущелью. Большин­ство из них [вы] было из строя.

Японцы [ныне] сильно страдают от тифа. Если больной по истечении 8 дней не выздоравливает, то его сжигают. Убитым после боя [они] отрубают голо­ву, которую посылают на родину…

10 октября Нерчинская 4-ая сотня проходила Чонсенг. Переводчик сотни Лигай… разъяснил [местным] жителям и корейским дружинникам, что русские войска пришли [чтобы временно] занять Нанган, а затем это [место] будет принад­лежать корейцам. Пользуясь этим [разъяснением], дружинники требовали от жи­телей деньги, чтобы идти вместо с русскими, говоря, что когда они [окончательно] займут Нанган, то каждый кореец будет иметь по несколько сот десятин [земли]…

Вообще тигровые охотники сильно грабят жителей. Их начальником Ли Пом-юном жители очень недовольны и [даже] поговаривают как бы его уничто­жить [прикончить]».

В приложении к данному рапорту Н.Н. Бирюков предлагал принять меры против мародерства так называемых дружинников, о чем им было сказано следую­щее: «Принимая во внимание, что тигровые охотники (т.е. дружинники) состоят под нашим покровительством как бывшие наши помощники во время военных дейст­вий казалось бы более благоприятным [целесообразным] приказать их начальнику собрать «тигровых охотников» в одно место и строго запретить им брать какие бы то ни было поборы с жителей и грабить [население]. Если же Ли Пом-юн не в силах их сократить, то «тигровых охотников» можно и расформировать»¹².

О ценности военной информации, собираемой корейцами-разведчиками под руководством Н.Н. Бирюкова, отправлявшего ее в вышестоящие военные ин­станции, позволяют судить не только подробные сведения о вооружении и пере­движении японских оккупационных войск в Корее, но и показания взятых в плен японцев, свидетельствующие о том, что еще до перемирия в ходе русско- японской войны Япония была вынуждена активно использовать свои резервные части, порой состоявшие из лиц преклонного возраста и ополченцев, находив­шихся не только на собственно японских островах, но и на Тайване (Формоза).

Эта нехватка кадровых военных-офицеров и солдат могла сыграть роковую роль в случае продолжения Японией войны с Россией, обладавшей значительно боль­шими людскими ресурсами и финансовыми возможностями.

С учетом заслуг в период русско-японской войны бывшим воспитанни­кам Н.Н. Бирюкова было предоставлено право вернуться в Россию для про­должения учебы в ее различных заведениях, при этом Н.Н. Бирюкову предла­галось сопровождать тех из них, кто добровольно пожелает вернуться к мес­там прежнего обучения.

Полезная деятельность Н.Н. Бирюкова в период русско-японской войны практически не была принята во внимание руководителями внешнеполитичес­кого ведомства при решении вопроса об использовании его опыта и знаний в ди­пломатической сфере. Они опасались принять его на службу из-за того, что японской дипломатии могли быть известны некоторые факты участия бывшего преподавателя русского языка в Корее в организации разведывательной служ­бы в тылу противника. Кандидатура Н.Н. Бирюкова в качестве негласного воен­ного агента (атташе) при Российском посольстве в Токио отчасти не устраивала и аккредитованных там россиян-военных. В рапорте, полученном в Главном Управ­лении Генерального штаба 31 августа 1906 г. от военного агента в Токио Самойлова, в частности, говорилось: «Наш посланник в Токио получил от министра иностран­ных дел телеграмму, в которой его запрашивали, не встречается ли препятствий к командированию в Японию назначенного мне в помощники штабс-капитана Бирю­кова. По совещанию со мной, посланник ответил, так как обстоятельства… препят­ствующие прибытию названного офицера в Корею или Японию не изменились, то [он] полагает, согласно с моим мнением, временно до изменения обстановки, коман­дировать штабс-капитана Бирюкова в Шанхай, где он может получать сведения о Корее, не находясь под особенно сильным надзором японцев.

К изложенному считаю долгом присовокупить, что японцы положительно заявляли еще раньше, когда только зашла речь о посылке офицера в Корею, что это будет им неприятно. С другой стороны, самое назначение генерального кон­сула в Сеул до сих пор вызывает затруднения… и оно только бы усложнилось, если выдвинуть теперь вопрос о назначении в Корею моего помощника, что, быть может, можно будет уладить [лишь] потом»¹³.

В результате Н.Н. Бирюкову пришлось довольствоваться ролью вне­штатного консула в Гензане, но и в этой скромной должности он продолжал пользоваться глубоким уважением и авторитетом среди корейцев. Об этом поз­воляет судить, например, донесение генерального консула в Сеуле А.С. Сомова от 8 октября 1910 г. Касаясь заметной активизации после русско-японской вой­ны деятельности иностранных миссионеров, преимущественно американских, в Корее, российский дипломат сообщал о них: «Несмотря на ряд неудач, амери­канские миссионеры не только не пали духом, но их охватил мистический фана­тизм. По всей стране прошел ряд митингов и были собраны крупные пожертво­вания. Одновременно значительные суммы были переведены из Америки. Затем на большом съезде в Сеуле было решено приложить все старания, чтобы в этом году довести число своих последователей до миллиона… Во всех частях города появились на видных местах объявления больших размеров с выдержками из Священного Писания, отпечатанными черною и красною красками. Таких объяв­лений в Сеуле и провинции расклеено свыше 250 тыс. Одновременно отпечатан миллион брошюр духовного содержания…

Сегодня один из главных американских миссионеров д-р Гаель посетил начальника нашей духовной миссии и меня с корейским пастором, который [вновь] командируется во Владивосток. На вопрос архимандрита Павла, зачем посылают миссионера во Владивосток именно теперь, когда у них столько дела в самой Корее, д-р Гаель не без пафоса ответил, что его место там, т.к. во Владиво-

160

стоке очень много язычников [корейцев], об обращении которых в христианство никто не заботится…

Корейский пастор Цой-кан-фуль уже был в прошлом году во Владиво­стоке и действовал там очень удачно. Имея за собою серьезную религиозную подготовку и будучи, как и все корейцы, природным оратором, он в короткое время подготовил к переходу в христианство партию корейцев в 400 чел. На его беду с это время во Владивостоке находился наш консульский агент в Гензане. Штабс-капитан Бирюков еще до [русско-японской] войны долгое время состоял преподавателем русского языка в корейской школе иностранных языков ([ныне] японцы прекратили уроки русского языка) и пользуется среди корейцев большим доверием и уважением. Обращаемые [в протестантов] корейцы, узнав о его приезде, немедленно пришли сообщить ему о своем решении. Г-н Бирюков горячо поздравил их с предстоящим принятием христианства, но выразил удив­ление, почему они, русско-подданные или добивающиеся русского подданства и намеревающиеся навсегда остаться в России, избрали не господствующую здесь православную веру, а иноземную, протестантскую религию. После краткого со­вещания корейцы изменили свое [прежнее] решение и приняли православие. [Владивостокский епископ] Евсевий [глава епархии] и наше духовенство приняли в них горячее участие. После первой партии таинство Св. Крещения было со­вершено и над второю, состоявшею из женщин и детей»¹⁴.

Служба Н.Н. Бирюкова в Корее на дипломатическим поприще, требовав­шая огромного напряжения сил из-за частых поездок по стране и за ее пределы, серьезно подорвала его здоровье, в результате чего он в Харбине внезапно забо­лел и скоропостижно скончался в местном госпитале 12 января 1916г. Его похороны состоялись в Харбине с соблюдением всех военных почестей, оставив среди жите­лей этого города и его соратников по оружию добрую память о россиянине с необы­чной судьбой, талантливом педагоге, мужественном воине-разведчике и тонком ди­пломате, находившем нужные и мудрые слова как для своих соотечественников, так и для корейцев, оказавшихся под игом японской военщины на долгие годы.

1.  Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), 1879, оп. 1, д. 21029, л. 34—35.
2.  Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. Миссия в Сеуле, оп. 768, 1903, д. 69, л. 6.
3.  Там же, л. 19—20.
4.  См.: Хохлов А.Н. Журналист-востоковед С. Н. Сыромятников и его материалы о Корее

конца XIX — начала XX в. // Восточный архив. 2006. № 14—15. С. 55.

5.  АВПРИ, ф. Миссия в Сеуле, оп. 768, 1903, л. 81.
6.  АВПРИ, ф. 143, оп. 491, д. 2982, л. 143.
7.  РГВИА, ф. 487, оп. 1, д. 439, л. 68 (в качестве приложения к документу указана доклад

ная записка ш[табс]-к[апитана]Бирюкова № 98).

8.  РГВИА, ф. 487, оп. 1, д. 439, л. 3 (в резолюции генерал-майора Косаговского от 7 июля

1905 г. указано, что он не возражает против возвращения упомянутого корейца в Корею).

9.  РГВИА, ф.487,оп. 1, д.439, л. 38.
10.  РГВИА. ф. 487, оп. 1, д. 439, л. 89.
11.  Там же, л. 5.
12.  РГВИА. ф. 487, оп. 1, д. 439, л. 90.
13.  РГВИА. ф. 2000, оп. 1 (т. 5), д. 6749, л. 34.
14.  АВПРИ, ф. Японский стол, оп. 493, 1910—1911, д. 1976, л. 1—2.

Источник: РАУК — А. Хохлов о Н.Н. Бирюкове