Владимир Ли
…Беспокойная собкоровская жизнь заставляла меня часто колесить по республике, неделями бывать в командировках. На этот раз дороги репортера привели меня в город узбекских металлургов Бекабад. Стояла середина зимы, и я, спешно завершив служебные дела, поехал на автостанцию. Дул холодный, пронизывающий ветер, легкая китайская курточка не грела, и я насквозь промерз, прежде чем добрался до заветного окошечка в кассе.
— Следующий рейс только через три часа, — предупредила кассирша. — Будете брать билет?
— А вы думаете, у меня есть выбор? — воскликнул я, досадуя, что придется основательно промерзнуть в прохладном здании автовокзала.
В зале ожидания висел густой табачный дым. пассажиры — в основном мужчины — сидели на массивных трубах отопления, чтобы хоть как-то согреться. Я примостился с самого краю и стал потирать озябшие руки.
— Тангзин коресарамиу — (Вы кореец)?- Вдруг раздался над моим ухом хриплый голос.
Я бросил взгляд на незнакомца, сидевшего справа от меня, и утвердительно кивнул головой.
Ему на вид было около шестидесяти. Небритое, морщинистое лицо с редкой щетиной на подбородке, несвежая рубаха со свалявшимся воротником, не по сезону одетая фетровая шляпа с темным разводами на полях — все говорило о том, что человек давно не имеет своего угла и перебивается случайными заработками. Словом, передо мной был обыкновенный БОМЖ — бывший интеллигентный человек без определенного места жительства. Необычным было только то, что он говорил по-корейски.
— Вы не могли бы дать мне немного денег? — изрек незнакомец, вытирая ладонью слезящиеся глаза. — Я живу в интернате для престарелых и остро нуждаюсь…
Не скрою: поначалу мне захотелось побыстрее освободиться от столь неприятного соседства. Я нащупал в карманах брюк несколько купюр и протянул их незнакомцу. Еще ни разу не доводилось слышать, чтобы милостыню просили на моем родном языке. Правда, не раз приходилось сталкиваться с так называемыми БИЧами- корейцами — вконец спившимися, опустившимися до неузнаваемости, но чтобы они просили милостыню? Увы!
Незнакомец проворно спрятал деньги в складках одежды, сдержанно поблагодарил и тут же засобирался. Во мне одновременно боролись несколько чувств, но профессиональный интерес все-таки одержал верх, и я предложил:
— Может, пообедаем в чайхане?
Мы сели за столик в небольшом придорожном кафе, разговор поначалу никак не клеился. Старик мгновенно проглотил чашку шурпы с лепешкой и стал грызть зачерствевший пряник. Горячая пища сделала свое дело — мой новый знакомый оттаял, щеки его порозовели, и он разговорился.
— Меня зовут Цой Бон-Су, а по-русски Борис…
При этих словах я весь напрягся и впился глазами в собеседника. Неужели это тот самый Борька, которого я хорошо знал в детстве?
Не может быть…
Но по мере того, как он рассказывал, я укреплялся в мысли, что передо мной сидел именно он — мой старый школьный товарищ. По внешнему виду, правда, я бы никогда его не узнал — столько лет прошло! Но факты биографии…
— Родился я в камышовой мазанке в устье реки Амударьи, а детство мое прошло в городе Ходжейли. Отец умер рано, и мама осталась с четырьмя детьми на руках. На ее долю выпало столько бед и лишений, что хватило бы на десятерых. Моей старшей сестре Ок Тя к тому времени исполнилось десять, и часть тяжелой маминой ноши она взвалила на себя. Мама, чтобы прокормить детей, трудилась от зари до зари. Вместе с хуторянами сажала рис, строила землянки, рыла каналы, осваивала камышовые топи. Я видел, как она, уложив нас спать, выходила в сарай и безутешно плакала.
Ежегодно весной маме выделяли 20-30 соток земли — больше мы обработать все равно бы не смогли. Причем техники никакой: почву копали и рыхлили лопатами, кетменями нарезали чеки, подводящие канавы, вручную разбрасывали семена, удобрения. Вручную пололи, косили, вязали снопы, скирдовали, обмолачивали. И осенью, если повезет, нам перепадало 5-7 мешков шалы (нешелушенного риса), которого едва хватало до следующей весны, чтобы не умереть с голоду.
Нам хронически не везло. Помню два самых неурожайных года, следовавших один за другим. Есть было совершенно нечего, и мама варила нам отруби-отходы, после которых страшно пучило животы. И все равно мы не уберегли моих двоих братьев. Тхя Гир умер от истощения, а Дон Ук ровно через восемь месяцев утонул в Амударье. Сколько слёз проплакала мама! Вскоре она слегла от переживаний, и мы с сестрой приготовились к худшему. Но мама назло всему выжила!
В доме из мужчин остался я один. Пришлось взвалить на свои плечи всю тяжелую работу. Летом достраивал глинобитную хибару, осень заготавливал камыш и рисовую солому для печки-кудури, зимой выезжал вместе с мужиками на дальние озёра ловить рыбу. Меня даже стали приглашать вместо матери на деловые сходки в хуторе. Шел мне тогда пятнадцатый год…
Сестра Ок Тя вскоре вышла замуж и уехала жить в Кзыл-Орду. Мама долго упрашивала зятя не уезжать — в доме всем места хватит, говорила она. Но парень был из Казахстана, там обитала вся его родня, и он на уговоры не поддался.
Затосковала без Ок Тя мама. Впервые отказалась от земельного надела, съездила на недельку к дальней родственнице в Ташкент, и та ее надоумила заняться скупкой и перепродажей риса.
За год мама собрала немного денег и даже собралась переезжать в город Нукус. Но переселение не состоялось. Роковой случай определил всю мою дальнейшую жизнь. Судьбе было угодно, чтобы я попал за тюремную решетку. На одной из вечеринок в Корейском поселке на окраине Ходжейли завязалась драка, которая закончилась смертью одного подонка. Меня судили как соучастника, дали срок.
Пока я сидел в зоне, умерла мама. Она мне часто писала письма, присылала посылки, извещала, что тяжело хворает. О ее смерти мне сообщила Ок Тя. Долго я не мог оклематься, винил себя в ее преждевременном уходе из жизни. Вот уж поистине: что имеем — не храним, потерявши — плачем.
Пять лет пребывания в зоне надломили меня психически. Вышел я оттуда безвольным, с новыми пороками. Без дома, без работы, без средств к существованию, я был как перекати-поле, гонимый по жизненным буеракам ветром судьбы.
И ту мне подвернулась Тамара. Я был старше нее на восемь лет. Она жила в большом городе и принадлежала к числу тех немногих кореянок, которые росли и воспитывались в редких семьях «интеллигентов-одиночек», которые неплохо владели русским языком. Тамара имела крутой, независимый характер. У нее была благоустроенная двухкомнатная квартира в городе что по тем временам для большинства переселенцев и их детей было несбыточной мечтой. Для пятилетней дочери Тамары я стал отчимом. Мы поженились. но с условием, что я никогда и ни на что не буду претендовать.
Пока я был молод, все шло вроде ничего. Я вкалывал грузчиком на цементном заводе, часто по две смены подряд, и приносил домой приличную по тем временам зарплату. В выходные дни ходил за покупками на базары, по магазинам, варил обеды. Правда, иногда срывался и с собутыльниками где-нибудь на стороне устраивал двух-трехдневные попойки. Какие скандалы закатывала мне Тамара!
Мы расстались когда мне стукнуло сорок. С самого начала я предчувствовал, что этим все и кончится. ведь Тамара держала меня, скорее всего, как наемного работника. Детей общих у нас не было, так же как не было и общих друзей. Лишним поводом для разрыва послужило еще и то, что я подцепил на заводе профболезнь, которая требовала серьезного лечения. Так я снова оказался на улице.
И начались мои скитания. Я объездил и исходил пчоти весь бывший Союз — слава богу, времена были сытные, спокойные. Во всяком случае, голодным никто спать не ложился. Молдавия, Кавказ, Украина, Сибирь — где я только не был и чего я только не перевидал! Но скажу честно: для нашего брата, бездомного, лучше Средней Азии места не сыскать. Здесь теплее, сытнее, спокойнее. И люди отзывчивее, добрее. Если не злоупотреблять вином, можно жить да поживать. Только беда в том, что непьющих среди нас нет.
Работал я и у корейцев на луковых полях. Так сказать, по добровольному найму. Изучил это дело до тонкостей, изнутри. Опыт показал, что наниматься лучше к людям постарше — они поучастливее и посовестливее. А молодые не церемонятся. Если что не по нраву, по сусалам могут так врезать — надолго запоминается. От невыносимой жизни мне приходилось бежать от молодых «хозяев» в ночь, по бездорожью, к первой попавшейся железнодорожной станции. А там — куда поезд вывезет…
Почти двадцать лет я мыкался по чужим «хозяйским» углам. Поначалу остро реагировал на унижения и оскорбления, возмущался до потери пульса. Но затем понял, что нас никто всерьез не воспринимает, что мы сами себя кинули на самое дно жизни, откуда выкарабкаться мало кому удавалось.
Совсем худо стало, когда большую страну начали перестраивать, рвать на куски. В наших душах поселился страх, мы все чаще стали ложиться спать голодными. Пришлось долго себя ломать, прежде чем я решился попросить у прохожего милостыню. Потом привык.
В минуты отчаяния я вспоминал про сестру, но все никак не решался ее потревожить. Ей и самой-то жилось несладко в кругу собственных проблем. И все же я поехал. «Навещу, посмотрю, как живет, и уеду…» Но и здесь я опоздал. Сестра умерла несколько лет назад после долгой, изнурительной болезни. Говорят, часто вспоминала меня, непутевого, жалела. Просила сына своего, Артема, навести обо мне справки.
На могиле Ок Тя впервые в жизни я так долго и безутешно плакал. Было бесконечно жалко сестру и самого себя, жить дальше не хотелось.
На следующий день я засобирался в обратную дорогу, но племянник Артем коротко бросил: «Поживи еще с недельку, будем тебя устраивать в интернат». Я, было, попытался возразить, но Артем так выразительно посмотрел на меня, что я сник.
В интернат для престарелых и одиноких меня приняли — видно, племянник имел обширные связи. «Не каждый имеет возможность сюда устроиться, тебе повезло…» — сказал мне Артем на прощание.
Только прожил я в этом интернате всего полгода и сбежал. Тюрьма она и в Африке тюрьма. Лучше быть бездомным, зато на свободе.
Сейчас живу у доброго «хозяина» — с ним мы когда-то работали на луке в Казахстане. Сплю в теплой времянке, так что холодная зима не страшна. Кормят, снабжают махоркой, дают книжки почитать. По утрам подметаю двор, днем живность кормлю — ну там, кур, свиней, забор латаю, печи топлю — да мало ли забот в домашнем хозяйстве? Вот наступит весна, и мы с хозяином опять поедем на кобонди.
Вы простите, что про интернат соврал — почему-то интернатовским деньги дают охотнее. На что трачу? Вино покупаю, сигареты. Подают больше чужие, свои — корейцы — чаще обходят стороной, видно, стесняются. Зато если дают, то помногу. Вот и подхожу к своим. Ну, мне пора…
Я с большим вниманием слушал Борьку, — сгорбленного, постаревшего, с редкими седыми прядями волос на голове, — и не перебивал. Его горькая исповедь задела меня до глубины души. Я вспомнил, как в далеком детстве мы играли с ним в кости на деньги, и я никак не мог его обыграть, поскольку он был старше меня на три года. Конечно же, он не узнал меня, а я не пытался себя рассекретить. Зачем? Ведь ему вдвойне будет больно и обидно за свою неудавшуюся жизнь…
Мы вышли на улицу и распрощались. Цой Бон Су направился к заснеженному поселку на окраине города. Через минуту его сутулая фигура скрылась за дальним поворотом.
— Прощай, Боря. И прости…. Удачи тебе…
Владимир ЛИ.
Рисунок автора.
Город Ташкент.
Источник: Vladimir Li
Владимир Ли. БЕРЕГ НАДЕЖДЫ. Часть III. Судьбы людские
Мы в Telegram
Комментариев пока нет, но вы можете оставить первый комментарий.