Сергей Ян. «Пепел Клааса…»

Мой отец, Ян Дюнхо, «потерявший» в 1939 в году по указу Японской администрации в Корее свою фамилию и имя и зарегистрированный как Сугиямо Сабуро, родился в Пусане 12 июня 1917 года. В 1943 году, когда Корея еще была колонией Японии, его мобилизовали на принудительные работы, под конвоем доставили на Сахалин и поместили в трудовой лагерь. С той поры до самого последнего дня своей жизни он хотел вернуться домой, но такая, казалось бы, простая, проще некуда, мечта, так и не сбылась. В январе 1979 года страшная болезнь, после травмы, полученной на работе пять лет назад, одолела его, унесла в неведомое.

Он был самым обычным человеком. Практически неграмотный, всего полтора класса начальной школы, да и много ли грамоты надо третьему сыну в семье, еле-еле сводящей концы с концами? Так сложились традиции в нищенской стране, что первый сын наследовал дом и надел, второго пытались выучить, ну в третий, так себе — «перекати поле». Всю свою жизнь на Сахалине он работал, сначала на шахте, потом, летом — землекопом, зимой на лесозаготовках и ничем, казалось бы, не выделялся среди своих товарищей и односельчан. Ничем, кроме высокого, в сто девяносто сантиметров, роста и непомерной доброты, от которой иногда страдала его семья. Он приносил домой бездомных щенков, на последние деньги покупал нам ёлочные игрушки и сладости. В доме часто появлялись известные ему, а иной раз и неизвестные «земляки», которые гостили по два-три дня, брали у него деньги взаймы, а затем надолго, а зачастую и насовсем исчезали. Порой он корил себя за это, но ничего не мог поделать с собой. К нам постоянно приходили гости. Отец всех встречал, провожал, угощал. Никто не уходил от него обиженным. Он отдавал людям все, что имел, все, что ни попросят.

Ему не везло; болезни и страшные травмы преследовали его. Он умел только работать, работать, довольно часто на других и безрезультатно. Постепенно, с годами мне открывались глубины его души. В нём жила такая духовная щедрость и любовь к людям, такое исполинское терпение и умение переносить страдания, наличие которых никто не мог предположить в этом нескладном, иногда любившем крепко выпить, простом человеке. Главным составляющим его жизни на была семья и две мечты: вырастить детей и вернуться на Родину.

На исходе времени отец тяжело болел. Тихо, без стонов, лежал в комнате на своём диване, где ему время от времени делали уколы, массаж от пролежней и подолгу, не моргая, смотрел куда-то сквозь потолок. О чем он думал, что ему виделось там в безвременье. Как-то, после последних для него новогодних праздников, не выдержав долгого молчания, я решил поддержать, утешить отца: «Вот, ещё год прошел, скоро морозы закончатся, снег растает и станет вам легче. На поправку пойдёте.», — А он, будто и не слышал меня, смотрел мимо и потом прошептал, — Не хочется зимой умирать, вам забот прибавится, земля мёрзлая. И еле слышно добавил, — А в Пусане земля теплая, до сих пор помню. Сны вижу, как босиком бегал, ещё ребёнком…. Долго молчал и отвернулся, а по впалой, морщинистой щеке слезы, — «Виноват я перед родителями. Непослушный был…Долг свой, самый главный, не исполнил. Не поддержал их в старости, не проводил…, — и, после долгой паузы повернулся, посмотрел на меня…, — Хоть бы одним глазом, одной ногой…

С годами я все чаще вспоминаю отца. Вот он зимой приходит с работы в стареньком ватнике и больших резиновых сапогах. Мы встречаем его, худого, озябшего, у самых дверей. Кланяемся, берем за руки, как нас учила мама и лицо его светлеет… Он достаёт из сумки бутерброд, остатки скудного обеда и отдаёт младшим: «Заяц в лесу передал».

— Помню, как ночами, он пытался «поймать» передачи сеульского радио в надежде услышать что-либо о родных… В то время в Корее существовал проект по поиску родственников, но сквозь шум и треск помех, создаваемых глушащими передачи специальными станциями, одна из которых работала недалеко от нашего дома в Мицулевке, по дороге на Корсаков, слышны были лишь обрывки фраз и мелодий. «Тише, дети спят», — говорит ему мама.

— Помню отца на пенсии по инвалидности. Почти до последних дней, он, вопреки нашим доводам, при первой возможности работает в огороде. В здоровой руке тяпка, подвязанная ремешком к плечу – грядки окучивает…

— Помню отца, умирающего от рака. В глазах боль, пальцы мозолистых рук холодные, иссохшие – кожа да кости, достает из-под подушки мятые конфеты, гостинцы внучкам. Ждал их…

Он вернулся в Неведомое в семьдесят девятом. Через одиннадцать лет «открыли границы». С той поры, почти каждый свой отпуск я проводил в Корее, искал родных. Искал и не нашел. Была война; падали бомбы, горели дома, пропадали люди и уже нет никого кто мог бы знать его. Уже никого нет, а я снова и снова еду в Корею потому, что она моя родина, почти такая же, как Россия, и Япония. Потому, что я старший сын своего отца. Братья, сестры – их семеро, смотрят на меня…Что я им скажу? Что оставлю детям, племянникам, а их много и не только в России. Может Корею, чтобы знали кто мы и откуда? Помните, у Шарля Де Костера в «Легенде об Уленшпигеле»: — «Пепел Клааса стучит в мое сердце…».

***

Источник: Сергей Ян

Мы в Telegram

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Telegram

1 комментарий

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Translate »