Россия и Корея приобретают статус соседних государств

Россия и Корея приобрели статус соседних государств благо­даря государственной деятельности графа Николая Николаевича Муравьёва-Амурского. Николай Николаевич родился 11 августа 3 апреля 1828 года его полк высту­пил на турецкую войну, Николай Ни­колаевич участвовал в боях за взя­тие Варны с 26 августа по 16 сентя­бря. Затем он служил адъютантом генерал-лейтенанта Головина, военно­го генерал-губернатора Варны. В апре­ле 1830 года Николай Николаевич вернулся в Петербург, и вре­менно был освобождён от службы по болезни.1809 года в Санкт-Петербурге. В деся­тилетнем возрасте поступил в частный пансион Годениуса, затем — в Паже­ский Его Величества корпус, в 14 лет произведён в камер-пажи. В 1827 году он окончил Пажеский корпус и 25 июня того же года произведён в прапорщики лейб-гвардии Финляндского полка.

30 октября 1830 года на разводе в Михайловском манеже Нико­лай I объявил о восстании в Варшаве. 26 декабря Муравьёв в со­ставе своего Финляндского полка выступил с карательными вой­сками в Польшу. С мая по октябрь 1831 года Николай Николаевич участвовал в подавлении мятежа, был удостоен трёх наград: Ор­дена Св. Владимира 4-й степени с бантом, золотой шпагой с над­писью «за храбрость» и польским знаком отличия (virtutimilitari) 4-й степени. Тем не менее, в угнетённом состоянии он отправил­ся в четырёхмесячный отпуск, так как считал, что его недоста­точно оценили. 7 февраля 1833 года в звании штабс-капитана по­дал в отставку и четыре года прожил в своём имении «Стоклиш- ки» Виленской губернии, пожалованной императором его отцу пожизненно. В имении Николай Николаевич неудачно занимался сельским хозяйством, что очень раздражало его неспокойную на­туру. 30 ноября 1837 года Муравьёв получил назначение на Кав­каз. Участвовал в боях с горцами, а в 1838 году получил звание подполковника.

В 1840 году Николай Николаевич получает новое воинское зва­ние — полковник. Вот какую характеристику даёт один из со­временников Муравьёва — Г.И. Филипсон: честолюбив, самолю­бив — это главные черты. Малый рост, юркий, живой, некрасив, умён, хорошо владел пером, кошачьи манеры, не умел сдерживать эмоций, за бутылкой — либерал, но не на деле; не сдержан, мог выбирать людей, любил приближать молодёжь, с подчинённы­ми — деспот; работал усердно, споро-лихорадочно [1]. Пример­но такой же, только более живой портрет, находим мы у А.Г. За- боринского: «Н.Н. Муравьв обладал быстрым соображением и предприимчивостью, характера был настойчивого и необыкно­венно деятелен, посвящая всё время служебным занятиям и всег­да готовый преследовать зло. В обхождении с подчинёнными был очень прост и ласков. Он был чужд всякой военной формалисти­ки и даже того свойственного военным тщеславия, чтобы как на­чальник, окружённый свитою, рисоваться своим командирством перед войсками, которых он почти никогда не осматривал. Вместе с тем Н.Н. Муравьёв, как человек нервный и страдавший сердцем, был иногда до крайности раздражителен, что и было причиной некоторых с его стороны неуместных выходок и ошибочных по­ступков, тем более, что он был не прочь выслушивать и рассказы близких ему лиц» [2].

В 1848 году, в совсем молодом возрасте, Н.Н. Муравьёв был назначен генерал-губернатором Восточной Сибири. На этой должности он пробыл 13 лет и, благодаря своей энергичной де­ятельности, снискал славу и добавление к свой фамилии титула «Амурский» за присоединение левого берега Амура к России. За­селение и освоение Приамурья было одним из главных направ­лений политики Амура. Так, в «Иркутской летописи» за 18 мая 1857 года читаем: «Вечером, генерал-губернатор Н.Н. Муравьёв выехал на Амур для личного присутствия при четвертом спла­ве, которым перевезены 450 семей Амурского конного казачьего полка для заселения берега Амура от Усть-Стрелки до щек Ма­лого Хингана» [3].

Переселение это требовало огромного личного мужества и усилий как со стороны руководства, так и самих переселенцев. Необжитой, дикий край, суровый климат — всё это наполнило историю переселения особой драматичностью. Весьма показа­тельны при этом воспоминания амурского казака Р.К. Богдано­ва, который приводит среди прочего следующий эпизод, произо­шедший в 1856 году: «Полковник Облеухов, перед отправкой его на Амур с батальоном, высватал себе невесту у богатого верх- неудинского купца Курбатова и, кажется, только что повенчался с ней, утверждать не могу; сказывали, что г. Облеухов был огор­чён разлукой, часто бредил скорейшим свиданием с нею, целые ночи проводил без сна* а утром засыпал и не приказывал беспо­коить его; вследствие этого весь батальон ждал пробуждения ко­мандира и не имел права трогаться с места. Также говорили, что на одном и том же ночлеге приходилось жить от 2 до 3 дней; до­рогой задавались пиры в честь именин жены, тестя и тёщи, а рав­но праздновались стоянкой на месте все царские и церковные праздники. В этих торжествах и стоянках незаметно прошло всё лето» [4]. С наступлением осени положение отряда стало драма­тичным. «Солдаты, голодные, шли пешком при 35 градусах мо­роза, в одних шинелях и фуражках, полуживые, обезображенные морозом, закоптевшие от дыма до неузнаваемости; одним сло­вом, близко знакомого человека нельзя было узнать; руки и ноги изуродованы морозом. Несмотря на это, солдаты тащили ружья и ранцы; случалось встречать солдата, едва передвигавшего ноги; на совет бросить амуницию отвечали, что за потерю казенного имущества отдадут под суд» [5]. Через некоторое время солдаты начали умирать с голоду и есть друг друга по жребию. Сам пол­ковник и его офицеры бросили своих подчинённых на произвол судьбы и уехали на лошадях.

Уже в 1859 году начались подготовительные работы по демар­кации русско-китайской и русско-корейской границы. Так, 8 апре­ля 1859 года из Иркутска выехала экспедиция для исследования Уссурийского края под руководством Р.К. Маака и его помощника Брылкина, взявшего на себя исполнение этнографических иссле­дований. В апреле же генерал-губернатором Н.Н. Муравьёвым на­значена в Уссурийский край съемочная экспедиция под руковод­ством полковника Будогосского, с участием межевого инженер- поручика А.Ф. Усольцева, известного своими картографическими работами, академика живописи Мейера, переводчика маньчжур­ского языка чиновника Шишмарева и трёх отделений съёмщиков по 4 человека в каждом. Экспедиции было поручено определить совместно с китайскими комиссарами пограничную межу соглас­но Тяньдзинского трактата, а кроме того, произвести топографи­ческие съёмки юго-восточной Маньчжурии и собрать различные материалы для составления карты всего Уссурийского края [6]. Граница между Россией и Китаем была определена Айгунским трактатом 16 мая 1858 года, но только по течению реки Амур до её слияния с рекой Уссури. 1 июля 1858 года был заключен ещё один трактат в Тяньцзине, но и он не детализировал демаркацию гра­ницы. По Пекинскому договору, оба эти трактата, торжествен­но подтверждённые китайским правительством, были дополне­ны и распространены, причём была довольно чётко обозначена конечная часть восточной границы от устья реки Уссури до озера Ханка и далее до моря [7].

Письма Н.Н. Муравьёва свидетельствуют о том огромном вни­мании, которое он уделял освоению Приамурья. Так, в письме от 21 октября 1858 года статскому советнику Перовскому, Ни­колай Николаевич пишет, что 15 января 1859 года из Иркутска на Амур выехал Будогосский и добавляет: «Полезно было бы, что­бы ваше превосходительство сообщили китайскому правитель­ству и убедили бы его, что занятие Россией всего приморского берега до Кореи необходимо собственно для того, чтобы русским именем оградить от вторжения на этот берег иностранцев, кото­рые бы этим путём могли проникнуть вдоль Маньчжурии» [8].

Летом 1859 года Н.Н. Муравьёв прибыл в залив Посьета, со­ставляющий южную оконечность залива Петра Великого. Там он обнаружил одну из «лучших в мире гаваней» (по его словам) — Новгородскую (именно здесь через два-три года будет постав­лен пост Новгородский, через который будет осуществляться российско-корейская торговля и приём переселенцев из Кореи). В Новгородской гавани Н.Н. Муравьёв встретил начальника экс­педиции Будогоссского, который проложил границу до Тюмень- ула, до пределов Кореи. Оставалось ожидать утверждения этой границы в Пекине, куда должна была быть отправлена состав­ленная Будогосским карта и её описание для русского посланника в Пекине. Н.Н. Муравьёв писал своему брату 25 июля 1859 года об этих событиях из залива Посьета следующее: «Пользуюсь от­правлением в Николаевск транспорта «Маньчжур», чтобы сооб­щить тебе о моём путешествии. 2-го числа я вышел из Никола­евска, 7-го из де-Кастри на пароходе «Америка», а 11-го пришёл в Хакодатэ; эскадра вся отстала. Надо было ждать корвет в Хако­дате; но это время не пропало: вошли в сношения с японским пра­вительством, и я назначил, что 20-го числа приеду в Иедцо (Эдо, прежнее название Токио. —А.С.). 15-го июля вышел из Хакода­тэ и опять опередил всю эскадру в бухте Посьета, куда пришёл 19-го, а 20-го соединился с Будогосским, который ждал меня три дня. Будогосский — молодец: прекрасно исполнил своё трудное дело и вовремя кончил.

Бухту Посьета мы отмежевываем себе и границу проводим до устьев Тюмень-Ула, которая составляет границу Кореи с Ки­таем. Не хотелось бы захватывать лишнего, но оказывается не­обходимо: в бухте Посьета есть такая прекрасная гавань, что ан­гличане непременно бы её захватили при первом разрыве с Ки­таем» [9].

В письме Егору Петровичу Ковалевскому от 1 -го июня 1859 го­да с парохода «Америка», находящемся в Печелийском заливе, Н.Н. Муравьёв писал: «В бухте Посьета нашёл я комиссара наше­го, подполковника Будогосского, который пришёл туда сухопут­но с верховьев Уссури, пролагая новую нашу границу с Китаем: я взял его и переводчика Шишмарева с собою на пароходе и от­правляю их теперь в Пекин к нашему посланнику…

Будогосский прекрасно и быстро исполнил своё важное и труд­ное дело; я прошу г. военного министра о производстве его в пол­ковники…

Нам необходимо протянуть нашу границу по берегу моря до реки Тюмень-ула, составляющую границу Маньчжурии с Ко­реей, а иначе англичане непременно утвердятся в бухте Посьета, где и гавань прекрасная, и каменный уголь есть…

В газетах хотя и писали о намерении французов занять пункт в Корее, что было бы нам также неприятно, но это не так легко исполнить в политическом отношении: Корейское королевство неза­висимое и хотя, по слабости своей, посылает поклоны и в Китай и в Японию, но никому из них не принадлежит, а потому никто и трогать его не в праве при ссорах с Китаем или с Японией; нам всегда полезно было бы по этому предмету условиться с Амери­кой и обоюдно отстаивать независимость Кореи в случае надоб­ности, ибо не должно допускать, чтоб какая-либо европейская держава учредила там свой порт, а то бы это было владычество в Японском море. Имея границу на Тюмень-ула, мы всегда в пол­ном праве отстаивать независимость своих соседей. Со временем же, когда мы утвердимся в заливе Петра Великого, то не мудрено, что корейцы и сами будут искать нашего покровительства» [10].

18 октября 1859 года Н.Н. Амурский написал донесение из ста­ницы Куприяновой на реке Амур на имя императора Алексан­дра II. В этом документе, в частности, говорится: «Об оконча­тельном утверждении южной пограничной черты между нами и Маньчжурией, я ожидаю известий от генерал-майора Игнатье­ва; но если бы китайское правительство продолжало упорство­вать, то нам не должно останавливаться выставить наши посты в бухтах по морскому побережью до границы Кореи, что также не будет противоречить Айгунскому договору.

С сухого пути наши посты и заселения выставлены до озера Хинкая по направлению от вершин р. Уссури по корейской гра­нице. Оба предположения должны быть исполнены непремен­но в течение будущей весны и лета военным губернатором При­морской области, если только воспоследствует на то воля Вашего Императорского Величества» [11]. Против этой последней фра­зы рукой императора Александра II было помечено: «Со-ъ» (со­гласен,— Л. С.).

Такова в общих чертах предыстория установления границы между Россией и Кореей. О том, как непосредственно проклады­валась эта граница, описывает в своих воспоминаниях начальник штаба Сибирского округа генерал от инфантерии Иван Федоро­вичБабков (1827-1905).

Из воспоминаний генерала ИВАНА ФЁДОРОВИЧА БАБКОВА (1827-1905) [12]

На первом свидании, 6-го июня, между нашими и китайскими уполномоченными с самого начала возникли разногласия почти по всем вопросам, подлежащим обсуждению.Восточная граница наша с Китаем, обозначенная на значитель­ной части своего протяжения, резким рубежом естественным: ре­ками Амуром и Уссури, требовала более подробного определения только в южной её части — от озера Ханка до моря. Для пере­говоров с китайцами по постановке этого крайнего участка гра­ницы, были назначены с нашей сторо­ны комиссарами: Военный губернатор Приморской области Восточной Сиби­ри контр-адмирал Козакевич и обер- квартирмейстер войск Восточной Си­бири полковник Будогосский. 30 мая 1861 года они прибыли на наш пост Турий-Рог на озере Ханка. Несколь­ко ранее прибыли на реку Усачи и ки­тайские комиссары. 1 -го июня приеха­ли на наш пост китайские чиновники и заявили, что комиссары Срединно­го государства прибудут на Турий-Рог 3-го июня. Из объяснений с прибывши­ми чиновниками оказалось, между про­чим, что речку Тур, на которой расположен наш пост Турий-Рог, китайцы не признают за Белен-хэ, от которой должно начинаться разграничение по трактату, но указывали на другую с таким же названием Бейчи-хэ, по южную сторону озера. Такое начало, по- видимому, не предвещало успешного хода разграничения, тем бо­лее, что свидание наших комиссаров с китайскими, вместо обе­щанного 3-го июня едва могло состояться 6-го числа и то после отправленного китайцам письменного заявления от наших комис­саров, написанного в самых энергичных выражениях.

Так, китайцы утверждали, что граница русских земель должна идти от устья реки Уссури вверх до истоков и что пространство между Уссури и морем должно считаться нейтральным и не мо­жет быть заселяемо. В подтверждение этого, они ссылались на то, что на общей карте, о которой упоминается в 1 -ой статье Пекин­ского договора, эта часть границы не была обозначена красной чертой. Далее китайцы утверждали, что река, на которой постав­лен наш пост, называется Куйтун-бира и её название это не име­ет никакого сходства с Белен-хэ.

Все эти неосновательные домогательства китайцев были тот­час же опровергнуты нашими комиссарами. Тем не менее, только после самых продолжительных споров и прений, китайцы нача­ли мало-помалу убеждаться, что и на их собственных картах пост Турий-Рог находится на реке Белен-хэ и что Куйтун-бира впадает вблизи её в озеро Ханка, а река Бейчи-хэ, которую они смешива­ли с Белен-хэ (хэ по-китайски, а бира — по-маньчжурски озна­чает реку), не впадает в озеро, а в реку Мо, и в весьма большом расстоянии от озера Ханка.

Затем на этом свидании решено было: для разъяснения всех возникших недоразумений и составления краткого описания гра­ницы командировать в китайский лагерь помощника комиссаров генерального штаба капитана Турбина, для совещания с которым по этому делу будут назначены китайскими комиссарами особые чиновники.

7-го июня состоялось свидание капитана Турбина с китайски­ми чиновниками. После продолжительных прений, китайцы со­гласились составить описание границы во всем согласно нашим требованиям, за исключением только проведения её водораздела между Сунгача и Муренью до верховьев Белен-хэ, как первона­чально предлагали наши комиссары. 9-го июня [1861 года] китай­ские чиновники привезли в наш лагерь составленный ими про­ект описания границы. По рассмотрении его оказалось, что все прежние недоразумения не только не устранялись, но возникали ещё новые осложнения. Так, китайцы включили в описание гра­ницы: дозволение китайским чиновникам наблюдать за жителями китайского происхождения, оставшимся на той части китайской территории, которая по новому разграничению отошла к владе­ниям России. После возникших по этому случаю прений с китай­скими чиновниками, они взяли своё описание обратно.

10-го июня состоялось свидание наших и китайских комис­саров в лагере. За две версты до этого лагеря были приготовле­ны особые шатры для приёма наших комиссаров. Вдали виден был большой лагерь китайцев, имевший до 200 палаток и целые табуны лошадей. По слухам, у китайцев было одной прислуги до 1500 чел. На этом свидании все прежние разногласия о месте течения реки Белен-хэ снова возобновились. Китайцы с тупым упорством старались отстаивать своё прежнее мнение и, в то же время, не соглашались на предложение наших комиссаров решить спорные вопросы на самой местности, говоря, что это совершен­но излишний труд. Наконец, дошло до того, что наши комиссары, не видя никакой возможности добиться от китайцев положитель­ных результатов по делу о проведении граничной черты между озером Ханка и морем, решились прекратить переговоры и вста­ли из-за стола, чтобы удалиться. Тогда китайцы стали уговари­вать наших комиссаров не уходить, обещая всё исполнить по на­шему желанию. Во время возобновившихся снова переговоров, возник вопрос об обозначении границы на карте. Когда же гранич­ная черта была изображена нашими комиссарами, причём южная оконечность её была проведена от устья реки Белен-хэ к устью реки Хубиту и далее до реки Тумынь-цзяна, то китайцы были, ви­димо, довольны этим и перед отъездом наших комиссаров проси­ли оставить нашу карту, с обозначенною на ней карандашом чер­тою границы, обещая выслать её на другой день вместе с проек­том описания границы.

После такого обоюдного миролюбивого соглашения между нашими и китайскими комиссарами, по-видимому, можно было ожидать скорого и вполне благоприятного окончания дела разгра­ничения. Но оказалось, что окончательно сломить тупое упорство китайцев и их природную недоверчивость и закоренелую подо­зрительность, что мы желали отобрать от них как можно более земли, было не так легко.

Действительно, на другой день, 11 -го июня, согласно данному обещанию, китайские чиновники привезли нашу карту и проект описания границы. Этот проект, хотя и был составлен, согласно с трактатом, но китайцы включили в него такие условия, на кото­рые наши комиссары никак не могли согласиться.

Так, китайцы требовали, между прочим, чтобы русским не до­зволялось селиться на границе ближе 20-ти китайских ли, то есть 10 вёрст. Вследствие этого, снова возникли споры с китайскими чиновниками. После продолжительных прений, с большим тру­дом удалось, наконец, уговорить китайцев исключить из описания границы введённые или упомянутые выше условия.

Затем, на имеющейся у китайцев карте была обозначена крас­ной краской граничная черта. Когда же им были показаны приго­товленные для обмена карты в 5-верстном масштабе, то китайцы решительно отказались взять их, ссылаясь на то, что они могут принять от нас только карты, сходные с общей картой, утверж­денной Пекинским договором и которую видел и одобрил Бог­дыхан. Во избежание новых споров, которые неминуемо могли бы затянуть переговоры на неопределённое время и, имея в виду, что, по совершенному непониманию китайцами картографии, не предвиделось никакой возможности уговорить их держаться более подробных и верных карт, пришлось изготовить для обме­на с ними четыре экземпляра карт, сходных с имевшеюся у ки­тайцев общею картою в меньшем масштабе. Обозначение грани­цы на этой карте было возложено на капитана Турбина. При этом также не обошлось без споров и только после семичасового жар­кого прения, капитан Турбин успел провести на китайской карте граничную черту, совершенно сходную с нашею.

После этого было приступлено к составлению и переводу тек­ста протокола и описаний границы, а также к копировке и под­писи карт.

Размен протокола, карт и описаний границы состоялся на на­шем посту Турий-Рог 16-го июня. В этот же день поставлен был и первый пограничный знак на устье реки Белен-хэ, — против нашего поста. Постановка остальных пограничных знаков воз­ложена была на капитана Турбина совместно с китайскими чи­новниками, которых вместе с рабочими людьми, решено было поручить нашему офицеру. После взаимного обмена подарков, китайские комиссары, уже успевшие снять свой лагерь, видимо спешили уйти с границы. Причина этого заключалась в том, что они получили известие из Жехэ о тяжкой болезни Императора правления Сян-фын.

19 июня, после постановки второго пограничного знака на во­доразделе между озером Ханка и рекой Муренью, решено было: капитану Турбину следовать вдоль границы для производства съемки приграничной полосы и постановки пограничных знаков, причём в его распоряжение были назначены: 3 топографа, пере­водчик, 22 рабочих и 18 лошадей с продовольствием на 22 дня.

23-го июня выехали из Турьего-Рога и наши комиссары, кото­рые предполагали также следовать вдоль границы, имея частые сношения с капитаном Турбиным. Вскоре контр-адмирал Козаке- вич должен был выехать во Владивосток, куда он был призыва­ем своими обязанностями по управлению краем и командованию флотилией. Между тем, капитан Турбин, при следовании своём вдоль граничной черты, не нашёл китайских чиновников в услов­ном месте.

Впоследствии оказалось, что они, не имея с собой запаса про­довольствия, бродили от одной фанзы до другой, добывая себе пищу у жителей самыми непозволительными средствами. Толь­ко 2-го июля наши комиссары узнали, что китайские чиновни­ки прошли к верховьям реки Мо в фанзу Зомен-тайзу (приятных сновидений). Тогда полковник Будогосский, уже достигший реки Суйфуна при устье реки Хубиту и, не получая в течение трёх не­дель никаких сведений о капитане Турбине, — решился отпра­виться налегке из лагеря при устье реки Хубиту в верховья реки Мо, чтобы лично на водоразделе установить пограничный знак. Но по прибытии в фанзу «приятных сновидений», он не застал там китайских чиновников, и только на другой день, 24-го июля, успел захватить 24 китайца, находившихся на отдыхе в другой фанзе Па-дао-хз, откуда они были приведены в наш лагерь на реке Хубиту.

По показаниям этих китайцев оказалось, что они самоволь­но, без нашего согласия, поставили пограничный знак в верхо­вьях реки Няня в стороне от пограничной черты. Заметив китай­цам неосновательность их поступка, полковник Будогосский объ­явил, что поставленный знак должен быть уничтожен, что вслед затем и было исполнено китайцами, вместе с командированными с ними нашими рабочими из нижних чинов, под ведением под­прапорщика Трапезникова.

27 июня, послепродолжительного отсутствия, прибыл в наш лагерь капитан Турбин. Оказалось, что его задержали шедшие в течениецелого месяца дожди, которые остановили съёмку и растворилипочву до такой степени, что движение вьюков сде­лалосьдо крайности затруднительным. Две лошади пали от из­нурения, а третья была разорвана тигром в виду бивака. Наши люди, сибиряки, были более привычны к преодолению местных препятствий, но китайцам это казалось чем-то ужасным. Так, при виде громадных утёсов, сдавивших реку Малый Суйфун в узкую и мрачную щель, китайцы отказались идти далее. И, когда одна из наших передовых лошадей сорвалась с утёса и упала в реку, они решительно объявили, что не пойдут далее и предложили по­ставить пограничный знак на берегу реки Суйфуна. Кончилось тем, что лошади китайцев были проведены в поводу нашими сол­датами через утёсы. Вообще, подобные случаи почти ежеднев­ных столкновений с предрассудками, привычками и отсталыми понятиями китайцев весьма замедляли дело постановки грани­цы. К тому же старший китайский чиновник Цзи пришёл в совер­шенное изнурение от неумеренного употребление опиума и про­сил отпустить его в г. Нингуту, по-видимому, для того, чтобы сно­ва запастись там этим продуктом.

Решено было отпустить Цзи, взяв предварительно от него рас­писку в том, что все пограничные знаки поставлены на местах со­гласно описанию границы. Изъявив на это согласие, Цзи обещался присоединиться к нашей экспедиции на реке Хун-чун. От водораз­дела в верховьях рек Хубиту и Хун-чуна, полковник Будогосский и капитан Турбин направились вниз по реке Хун-Чуну, предпо­лагая затем перейти прямо к реке Тумени для постановки погра­ничного знака близ её устья. На пути следования чинов погранич­ной комиссии нагнал их чиновник, посланный начальником тор­гового местечка Хун-чун (по-китайски — Хун-чун дифон). Этотчиновник держал себя надменно и дерзко, что имело неблаго­приятное влияние на сопровождавших нашу пограничную комис­сию китайцев, которые тоже стали обращаться с нами в несколько приподнятом тоне. Этот чиновник объявил, что наших судов уже давно нет в заливе Посьета. Из дальнейших частных разговоров с прибывшими китайцами оказалось, что Хун-чунский начальник, питавший затаённую злобу к русским, был тот самый, который предлагал своему правительству вырезать наш пост в заливе Посьета и, кроме того, он же распорядился поставить пограничный знак на самом устье реки Тумени в противоположность Пекинско­му договору, по которому граничная линия упирается в реку Тумень на 20 китайских ли (10 вёрст) выше впадения её в море.

В то же время, пограничной комиссии сделалось известным о весьма распространенных слухах, что китайцы, живущие в до­лине реки Хун-чуна и по соседним речкам, замышляют что-то враждебное против маньчжуров и что дело едва ли обойдется без столкновений. Понятно, что в случае подтверждения этих слу­хов на деле, могла произойти остановка в дальнейшем ходе столь важного дела по разграничению с китайцами на востоке, а пото­му полковник Будогосский решился, не теряя времени, принять все меры к скорейшему окончанию подготовки границы. С этой целью капитан Турбин был тотчас же отправлен прямо к устью реки Тумени для постановки последнего пограничного знака, а сам полковник Будогосский отправился к заливу Посьета, что­бы взять вооружённые гребные суда с одного из наших клиперов, который, по соглашению с контр-адмиралом Козакевичем, дол­жен был ожидать наших комиссаров в Посьете. С этими воору­жёнными судами предполагалось войти, под предлогом подвоза провианта, в реку Тумень и там предупредить могущие возник­нуть случайности и осложнения в пограничной местности. 21 ав­густа полковник Будогосский прибыл к заливу Посьета, где уже стоял на якоре клипер «Разбойник», а вслед затем пришёл и кор­вет «Гриден».

На другой день «Разбойник», на который переехал полковник Будогосский, снялся с якоря и вышел в открытое море, но по при­чине противных ветров, разводивших сильное волнение, клипер только на другой день утром был в виду реки Тумени. Спущенный с клипера катер не мог войти в реку, по причине сильных бурунов на мелководном баре, и наша команда с офицером, принужден­ная высадиться на соседний берег, ничего не могла узнать о рус­ских, находившихся близ устья реки Тумени. Тем не менее, появ­ление русских военных судов на близком расстоянии в виду бере­га не могло быть замечено китайцами и произвело на них должное впечатление. 26-го августа, по возвращении клипера обратно в за­лив Посьета, прибыл туда и капитан Турбин. Последний погранич­ный знак поставлен им против корейского города Бянь-лянь-чжи- чень, находящегося в 22 верстах от устья реки Тумени. Это сде­лано потому, что у китайцев устьем реки называется то место её течения, где пресная вода смешивается с соленою. От этого места далее до моря река теряет своё название и обозначается общим именем Хай-хэ. По измерениям наших топографов, оказалось, что Хай-хэ, от моря вверх по течению реки, имеет 12 вёрст протяже­ния. Далее идёт уже собственно река Тумень, по которой в рассто­янии 10 вёрст, то есть 20 ли от Хай-хэ, и был поставлен погранич­ный знак, без всяких возражений со стороны китайцев. Вскоре по прибытии капитана Турбина на реку Тумень для постановки по­граничного знака, явились к нему корейские чиновники из города, находящегося на противоположном берегу реки. Корейцы вырази­ли дружелюбное расположение к русским и пригласили капитана Турбина посетить их город. По-видимому, корейцы, ненавидевшие маньчжуров и китайцев, были очень довольны новым соседством с нами и охотно завели торговлю скотом с начальником нашего по­ста в заливе Посьета для снабжения им нашей флотилии на вос­точном океане и постов в заливе «Петр Великий» (…)

Во время переговоров, они [пограничные комиссары — А.С.] были вынуждены неотступно и терпеливо вести непрерывную борьбу с грубым невежеством и тупым упорством китайцев (…)

Несмотря на небольшое протяжение южного участка восточ­ной границы, требовавшего постановки только семи погранич­ных знаков, а также на то, что приграничная местность, а частью и побережье Восточного океана, стараниями генерал-губернатора Восточной Сибири графа Муравьёва-Амурского и добросовест­ным трудом достойного представителя нашего флота — реши­тельного и смелого адмирала Невельского, была большей частью хорошо исследована и снята на план, — дело постановки этой гра­ницы, как было изложено выше, не обошлось без самых упорных споров и пререканий с китайцами.

…Венюков остался также недоволен проведением восточ­ной китайской границы. По его мнению, эта граница в Уссурий­ском крае проведена и обозначена на местах, к сожалению, не без некоторых ошибок в стратегическом, экономическом и этнографическом отношениях…

Вскоре после появления в печати приведенных выше замеча­ний Венюкова о неудобствах Уссурийской границы, комиссар Бу­догосский признал необходимым в ответ на эти замечания выска­зать и своё заключение по рассматриваемому вопросу.

По мнению Будогосского, комиссары, производившие в этих местах подготовку границы, были обязаны, прежде всего, неукос­нительно руководствоваться постановлениями Пекинского трак­тата. Венюков же желает иметь границами Уссурийского края та­кие естественные преграды, чрез которые соседи-китайцы не мог­ли бы проникнуть без перелома ног. (…)

Оставляя приведенные выше возражения Будогосского с за­мечаниями Венюкова, нельзя не обратить внимания, что в этой полемике наблюдается какая-то странная аномалия: обе стороны упрекают друг друга в незнакомстве с делом. Но в данном слу­чае, преимущество в знании местности и всех обстоятельств по­граничного дела следует по всей справедливости отдать нашим комиссарам восточной китайской границы: Будогосскому и Тур­бину, которые принимали личное участие в постановке грани­цы, а, следовательно, имели полную возможность ознакомить­ся до мельчайших подробностей с Топографическим характером приграничной местности. (…) Между тем Венюков, осмотревший только одну долину реки Уссури, не мог ознакомиться в полной мере со всем Уссурийским краем…

Впоследствии китайцы убедились, что они сделали большую ошибку, уступив нам береговую полосу Маньчжурии. (…) Этим и объясняется постоянное их домогательство изменить направле­ние этой части границы с целью захвата берегов Японского моря у залива Посьета. Домогаясь же передачи местности, занятой де­ревней Савеловкой, как находящейся на китайской территории, они высказались о необходимости пересмотра границы для воз­вращения Китаю части залива Посьета, будто бы нами неправиль­но захваченного, и без которого невозможно гражданское разви­тие Маньчжурии.

Затем из переговоров, по случаю водворения на китайской территории нашего населения Савеловки, выяснилось, что ки­тайские офицеры официально высказали нам свои притязания не только на спорную Савеловку, но и на весь наш Посьетский район, прямо заявляя, что для процветания Маньчжурии им необ­ходимо передвинуть свою границу до нашего Посьетского мор­ского берега. (…)

Нельзя упустить из виду, что отрезанный нами от японско­го моря узкой полосой Китай всегда будет стремиться найти для Маньчжурии выход в океан в заливе Посьета. На этом основа­нии, на пограничный спор из-за Савеловки, правильнее смотреть лишь как на первую попытку, на предлог к пересмотру и исправ­лению границы. (…)

Настойчивость, с которой всегда стремились китайцы изме­нить, в своих видах, направление Уссурийской границы, весь­ма выпукло обнаружилось во время возникших недоразумений с нами из-за деревни Савеловки. Пограничный пункт, деревня Са- веловка, находится между рукой Тумень-ула и цепью гор в запад­ной части полуострова Посьета в 4-х верстах от него. В прежнее время она имела 300 фанз (домов). Жители её занимались хле­бопашеством и служили в то же время посредниками в торговле русских с корейцами, которые привозили много рогатого скота. В начале 80-х годов прошлого столетия все эти жители были вы­селены в китайские пределы в долину реки Тагадени, где обра­зовали два поселения: Тагадени и Сангазаки на реке Тумень-ула. В августе 1881 года неожиданно прибыл в Савеловку китайский отряд силою около 40 человек, под начальством Лау-Зин-Юона и объявил стоявшим там нашим казакам, чтобы они уходили по прошествии месяца на 8 вёрст назад. 19 декабря сановник У-Чен- Цай потребовал немедленно передачи Савеловки китайцам, при­казав приступить в ней к постройке караульного дома. При этом китайцы обнаружили не только заносчивость и самоуправство, но и явную враждебность.

Дерзость и нахальство китайцев дошло до того, что они не только поставили свой военный пост в той местности, которою мы бесспорно владели свыше 7 лет, но китайские солдаты нанес­ли оскорбление нашему офицеру, а высший китайский сановнк в Маньчжурии, один из близких лиц к Ли-Хун-Чуну, позволил себе собственноручную расправу (…) Умеренный образ наших действий с посылкою 2-х рот пехоты, 2-х горных орудий и сотни Забайкальских казаков, понудили китайцев воздержать свои при­тязания в должных пределах (…)

…Венюков критиковал не дело, а личность и действовал под влиянием нехорошего чувства личной злобы и антипатии и край­не предвзятых и предубежденных взглядов.

Примечания

1. Цит. по: Барсуков И.П. Граф Николай Николаевич Муравьёв- Амурский по его письмам, официальным документам, рассказам современников и печат­ным источниками. Т. 1. М., 1891. С. 69.

2.  См.: Заборинский А.Г. Граф Николай Николаевич Муравьёв-Амурский в 1848-1856 гг. // Русская старина. 1883. Т. 38. № 6. С. 624.
3.  См.: Романов Н.С. Иркутская летопись. 1857-1880 г. Иркутск, 1914. С. 5.
4.  См.: Богданов Р.К. Воспоминания амурского казака о прошлом с 1849 по 1880 год // Записки Приамурского отдела Императорского русского геогра­фического общества. Хабаровск, 1900. Т. 5. Вып. 3. С. 24-25.
5.  Там же. С. 26.
6.  См.: Романов Н.С. Иркутская летопись. 1857-1880 гг. Иркутск, 1914. С. 50-51.
7.  См.: Бабков И.Ф. Воспоминания о моей службе в Западной Сибири. 1859— 1875. СПб., 1912. С. 73.
8.  См.: Барсуков И.П. Цит. соч. Т. 2. С. 205-206.
9.  Там же. С. 557-558.
10.  Там же. С. 272-273.
11.  Там же. С. 279.
12.  См.: Бабков И.Ф. Воспоминания о моей службе в Западной Сибири. 1859-1875. СПб., 1912. С. 75-84,497-518.

Источник: А. С. Селищев «Русские и корейцы. Опыт первых контактов. 1854 — 1884) С. 42 — 58