Из воспоминаний ветерана освободительной войны на Дальнем Востоке

В.Э. ШАГАЛЬ (Москва)

На экране телевизора или в других средствах массовой информации до­вольно часто появляются сообщения о событиях в Корейской Народ­но-Демократической Республике. Я воспринимаю все эти сообщения с особой заинтересованностью и вниманием и пытаюсь понять, что же на самом деле происходит в этой стране. Почти 56 лет прошло с тех пор, как я покинул Северную Корею. Все эти годы я никогда не забывал те дни, ко­торые провел в ней. И поныне я часто вспоминаю о тех событиях, которые были определены в истории этой страны как «освобождение Кореи от японской оккупации».

Я не собираюсь писать исторический очерк об освобождении этой страны, а попытаюсь просто рассказать о некоторых событиях, которые остались в моей памяти с весны 1945 г., т.е. задолго до того, как воинские подразделения 25 армии ступили на корейскую землю. Можно, конечно, ссылаться на некоторые опубликованные документы, но я убедился в том, что они нередко служат обоснованием для заранее выработанных концепций и порой совершенно игнорируют воспоминания настоящих участников описываемых событий. Именно эти люди, несмотря на многие годы, которые прошли после войны, сохранили в своей памяти не только истинно истори­ческий путь развития военных действий и этапы их подготовки, но и те особенности, которые были характерны для жизни как наших воинов, так и окружающих их жителей страны, в которой наши войска оказались волею судьбы.

* * *

В середине марта 1945 г. на заводе в Мытищах, под Москвой, мы полу­чили новую боевую технику: самоходки, СУ-76. Что мы желали друг другу в

тот день, когда Победа была уже близко и Москва снова озарилась салютом, возвещающим о взятии нового города, с немецким, непривычным для нашего уха звучанием? Было одно заветное желание: скорее попасть на фронт — на Первый Украинский или Первый Белорусский: тот, который поближе к логову фашистского зверя. Более заветного желания не было.

И вот началась экипировка экипажей. Когда командиры машин стали примерять тулупы из овчины, все вроде бы растерялись: дело ведь шло к весне и причем тут тулупы. Мы даже отдаленно не представляли себе, что нас ждет. Спорили, рядили: куда, на какой фронт нас направят?

Одно успокаивало: вера, что победа уже близка, путь до нее теперь недалек.

А до победы оставалось не шестьдесят дней, не два месяца, а целых шесть, тысячи километров пути через всю страну на Восток, горы и реки, которые надо форсировать, месяцы упорной, изнурительной учебы по изучению совершенно нового театра военных действий. Нам предстояло встретить день Победы не салютом из всех видов оружия, а среди суровых армейских будней, когда чувство обиды и сожаления примешивалось к чувству полной радости и бередило душу, особенно тем, кто, вдоволь повоевав на фронте, дожил до Победы, но в день великого торжества оказался вдалеке от тех, кто ходил по улицам поверженного Берлина. Никто из нас, конечно, не знал тогда о решении, принятом на Ялтинской (Крымской) конференции трех союзников по антигитлеровской коалиции, состоявшейся в феврале 1945 г. Согласно принятой договоренности, Советский Союз должен был начать военные действия на Дальнем Востоке против милитаристской Японии, войска которой еще оккупировали огромную территорию Китая и Корею, сражались с американцами на Тихом океане. Наши отдельные самоходные артиллерийские части, как стало известно позднее, должны были стать теми частями особого назначения, которые формировались по приказу Верхов­ного Главнокомандования, учитывая их огневую мощь, способность со­вершать маневр на местности, где танки не могли использовать свои боевые качества на полную мощность, специально для действий на Востоке.

За несколько месяцев, что нам было отпущено до начала военных дей­ствий, мы поотвыкли от бомбежек и артобстрелов, но зато старательно, в охотку учились действовать в новых, необычных условиях, ведь на Западе все было совсем по-другому: местность, и техника противника, и его манера воевать, и даже особое отношение к происходящему. Особенно трудно было нам, танкистам и самоходчикам. Дорог в этих местах почти нет, да и те, что есть, очень плохие и узкие, не всякий танк или самоходка пройдет. Свернуть с дороги некуда: кругом небольшие сопки, покрытые лесами с болотистой, топкой почвой, на склонах часто завалы, валуны. Была и еще одна трудность: у японцев вдоль границ — хорошо укрепленные районы, местность перед укреплениями хорошо просматривается и наверняка пристрелена. Что и говорить, у самураев было достаточно времени для подготовки мощных оборонительных сооружений.

Учения не прекращались ни на минуту — работали до седьмого пота. Бойцы то и дело просили уплотнить и без того перегруженную программу. «Тяжело в учении, легко в бою» — каждый из нас твердо знал, что бой уже скоро, ведь на Восток нас прислали недаром. Все хорошо понимали, что, разгромив японскую армию, сильнейшего союзника гитлеровской, мы не только выполним свой союзнический долг, но и принесем свободу народам, еще находящимся под гнетом милитаристов. Мы глубоко верили, что навсегда покончим с войнами, которые не раз приносили неисчислимые беды и нам и нашим соседям.

День за днем все новые и новые части прибывали на Восток. Вместе с пехотой мы готовились нанести сокрушительный удар по врагу. Никто уже не сомневался, что наступление вот-вот начнется. Особенно рвались в бой ребята-дальневосточники, которым еще не довелось повоевать — ведь всю войну Советский Союз вынужден был держать большие силы на далекой от Европы восточной границе, никто не мог гарантировать тогда, что милли­онная Квантунская армия — вооруженный кулак Японии, союзницы фа­шистской Германии, у советских дальневосточных рубежей, не начнет во­енных действий: данные разведки и поведение японской военщины гово­рили об обратном. У всех нас еще свежи были в памяти события последних предвоенных лет, когда самураи не раз пытались вторгнуться на территорию СССР.

6 августа был получен приказ: войти непосредственно в приграничный район, погрузив на мощные грузовики с прицепами наши самоходные арт- установки. Вскоре мы уже стояли на самой южной точке советской во­сточной границы — между населенным пунктом Краскино и озером Хасан. Именно здесь, у этого, ставшего известным с той поры озера за семь лет до описываемых событий, в 1936 г., японские войска, как пелось в популярной песне, «перешли границу у реки». Но части Красной армии дали им отпор, и милитаристам пришлось тогда бежать, убираться восвояси. Потом, в 1939 г., не так уж далеко от этих же мест, были бои у Халхин-гола, японцы еще раз пытались «прощупать» силу советских войск. И эта провокация окончилась для них поражением. И вот сейчас японцы, мечтавшие вместе со своими германскими единомышленниками о захвате и разделе территории СССР, должны были испытать на себе силу советского оружия, верность СССР своим союзническим обязательствам.

В ночь с 8 на 9 августа нас собрали на митинг. Командование сообщило, что Советское правительство объявило Японии войну. Месяцы ожиданий остались в прошлом — наступление началось.

Следующий день был нежнейший, в сапфировом, без дымки, небе — ни одного самолета. В такой день, казалось, можно только слушать тишину. А ее не было и в помине. Команды, крики, грохот, лязг гусениц, напряжение лиц и тел. Не верилось, что началась война: не слышно пулеметных очере­дей, нет артобстрела. С помощью самовытаскивателей — бревен, которые привязывались к гусеницам, — с большим трудом удалось преодолеть бо­лотистую жижу берегов мелководной реки Туманган, за которой, по рас­сказам всезнающих пограничников, условия были более сносными для наших десятитонных машин. Этому дню предшествовал ночной рейд по­граничников на вражеский берег, жестокий бой на границе.

Подошли к железобетонному мосту, который уже был в руках наших пограничников и пехотинцев. Перед нами лежала горная цепь. В узких до­линах бежали речки и ручьи, превращавшиеся, как нам говорили, после дождей в неистовые, бурные потоки. Дорог было мало, а крутизна подъема значительной. Так что наше командование не могло рассчитывать на дей­ствия танков или движение по этим дорогам артиллерии средних и крупных калибров. Быстро переправились на противоположный берег и устремились вперед по горной извилистой дороге, а скорее — просто широкой тропе, которая то серпантином взбиралась вверх, то круто сбегала вниз. Она была настолько узка, что во многих местах гусеницы самоходок выступали за пределы проезжей, точнее — пешеходной части пути. И надо было обладать недюжинным мастерством вождения, чтобы обходить все те сюрпризы, что приготовила нам эта змеящаяся горная тропа, знавшая до того лишь скромные крестьянские повозки. Как сейчас, вспоминается один из момен­тов того марша-броска. Неожиданно одна из машин пошатнулась и с гро­хотом помчалась вниз по крутому склону, ломая деревья и кусты. Вся ко­лонна замерла. Самоходка, «пробуравив» буквально целую просеку, неслась вниз. В любое мгновение тяжелая боевая машина могла перевернуться — и тогда… Ведь самоходка (САУ) не имела бронированной башни, сверху ее экипаж прикрыт лишь брезентовым пологом, который не мог смягчить удар. Но у самого нижнего витка дороги машина сделала резкий разворот и… встала как вкопанная. Механик-водитель спас экипаж и машину. Нет, не­даром мы так долго и напряженно готовились к боевым действиям.

Дальше наш путь лежал в направлении корейских портов Унги и Наджин, где уже высаживались десантные отряды моряков, действия которых мы и должны были поддержать с суши. Наш отдельный самоходный артилле­рийский дивизион входил в состав головного отряда 393-й дивизии, дей­ствовавшей вдоль морского побережья. Унги, первый корейский город освобожденный нами и моряками, встретил нас гарью пожаров — горели портовые склады и сооружения. Мы вовремя подошли на помощь морскому десанту, высадившемуся на два часа раньше, помогли ему закрепиться в городе в ожидании контрнаступления японцев, отошедших к портам Наджин и Чхонджин. Это были их корейские названия, а тогда мы употребляли японские: Расин и Сейсин.

На самых подступах к городу, на перевале, преграждающем наш путь, японцы обрушили на колонну сначала артиллерийский, а затем ружей­но-пулеметный огонь. Наступать в таких условиях было бы немыслимо: японские смертники, засевшие на перевале, без труда уничтожили бы мно­гие самоходки. «Сначала нужно послать автоматчиков, чтобы прочесали местность», — сказал я командиру пехотной дивизии, которой был передан наш дивизион. Полковник не имел опыта современной войны и приказывал только одно — идти в атаку. Я настаивал на своем, ссылаясь на свой военный опыт. Дело уже пахло трибуналом, пока не подоспел командир нашего ди­визиона. Ему удалось убедить полковника. В обход господствующих над перевалом высот пошли автоматчики, а мы тем временем вели артиллерий­ский огонь по японским частям, оседлавшим перевал. Вскоре во вражеском тылу послышалось «ура!» наших автоматчиков. Передовой полк поддержал их действия с фронта, и японский заслон был сбит с перевала. Путь на город был открыт. Когда наши самоходки вошли в порт, мы вновь встретились с моряками, которых видели раньше в порту города Унги. Они снова опере­дили нас.

При отступлении японцы использовали тактику «выжженной земли». Они взрывали мосты, разрушали и минировали дороги. Двигаться станови­лось все труднее и труднее. Ожесточенный бой развернулся на подступах к Сейсину (Чхонджину). Японцы старались сбросить в море наш десант, мо­рякам пришлось очень туго: силы были неравны. Мы должны были во что бы то ни стало прорваться в город и поддержать десантников. Перед нами оборонялись японские части, которые предстояло выбить с их, как мы уже успели убедиться, всегда хорошо укрепленных позиций. Японская оборона, хорошо приспособленная к условиям местности, была очень крепка, и про­рвать ее нам никак не удавалось. Солдаты Квантунской армии отнюдь не были новобранцами, только что взявшими в руки оружие. Мы все усиливали свой натиск, самураи несли большие потери. Вскоре в подкрепление к нашему передовому отряду подоспели основные силы дивизии. Японцы выпущены были отойти к городу Нанаму. Чхонджин был освобожден.

Война на Дальнем Востоке не была прогулкой. Это была небольшая, непродолжительная по времени война, где тоже можно было погибнуть в любое мгновение, но тогда нам казалось, что самое страшное уже позади, ведь за нашей спиной уже была великая победа над фашистской Германией, а в сердцах жила вера, что стоит совсем немного потерпеть и уже никогда больше не будут нас поджидать кровавые сюрпризы. В боях погибло много наших товарищей, особенно моряков-десантников. Мы похоронили их на горе, откуда открывался вид на весь Чхонджин. Прозвучали автоматные очереди, раздался залп самоходок — это был наш артиллерийский салют павшим товарищам: мы отдавали дань тем, кто сложил голову на корейской земле, разлучались навеки с новыми жертвами войны, с теми, которых никто и никогда не сможет оживить. На похороны пришло много местных жителей. Многие из них плакали. Они понимали, что для них совершилось главное: они получили свободу, а эти солдаты погибли в борьбе за нее.

Отступая от Чхонджина, японские войска подорвали мост на шоссе, ве­дущем к городу Нанам — дальнейшей цели нашего наступления. Путь был один: переправиться через реку по железнодорожному мосту, который в спешке отступления японцы не взорвали. Длинный, в одну колею, он си­ротливо возвышался на высоких сваях над низиной левого берега. С трудом взобрались на железнодорожную насыпь и пошли по мосту. Идти страшно: ведь все мостовое полотно — шпалы да рельсы. Внизу река. Никаких перил, а до балок, образующих опорные раскосы, довольно далеко: сползет нена­роком машина вбок, того и гляди, полетит вниз с 30-метровой высоты, ничто ее не удержит. Но не ждать же, пока саперы наведут переправу. На это уйдет много времени, и японцы сумеют закрепиться на новых рубежах и создать мощную оборону.

Мы измерили ширину самоходки — гусеницы выступают за шпалы сантиметров на 10-15. Решили попробовать.

В самоходке остался только механик-водитель Жигалов, который осто­рожно, медленно повел машину по полотну. Я шел впереди, проверяя, не съезжают ли гусеницу самоходки со шпал. Минут через двадцать первая самоходка достигла другого берега. За ней пошли остальные.

Однако впереди нас ждала еще одна водная преграда: головные машины натолкнулись на быструю, довольно широкую речку с болотистыми бере­гами. Мост через нее был взорван отступавшими японцами, а подходящего для нашей техники железнодорожного моста вообще поблизости не было. Саперов с нами не оказалось, и положение складывалось сложное.

Кто-то предложил обратиться к местным жителям из ближайшей ко­рейской деревни, быть может, они сумеют оказать какую-нибудь помощь. Скажу, что для меня лично эта была фактически первая встреча с населением. Марш-бросок через горы и бои не давали возможности для общения.

Двое офицеров с переводчиком корейцем, который присоединился к нам в Чхонджине, отправились в деревню. Возвратились они довольно быстро, приведя с собой человек пять крестьян. Спустившись к воде, они долго что-то прикидывали, измеряли, советовались между собой, внимательно прислушиваясь к тому, что говорил их старший — пожилой человек, кото­рый то и дело показывал рукой на развалины бывшего моста и что-то все время чертил в воздухе. Потом все крестьяне пошли обратно в деревню.

Мы бросились расспрашивать переводчика: что они говорили, неужели ничего нельзя предпринять? Но он нас успокоил: «Они сказали, что построят мост».

Ждали мы недолго. Из деревни к берегу потянулась колонна крестьян — мужчины, женщины, даже дети. Они несли с собой бревна и доски, кто-то тащил и инструменты. Все принялись ремонтировать то, что осталось после взрыва, учиненного японцами. Работали слаженно, быстро. Помню, пере­водчик спросил пожилого крестьянина, руководившего стройкой, не могут ли солдаты чем-то помочь, он попросил передать советскому командиру: «Вам за мостом идти в бой, а перед боем надо отдохнуть. Мы справимся сами. Вы и так сделали для нас великое дело — прогнали японцев, и мы — в неоплатном долгу перед вами».

Мы наблюдали за работой крестьян, и, надо признаться, некоторые из нас вслух выражали свои опасения: «И настоящий-то мост еле-еле выдерживает тяжелые самоходки, а этот может сразу же развалиться, десять тонн — не шутка».

Крестьяне как будто почувствовали наши сомнения и заработали еще быстрее. Порою казалось, что все эти балки, бревна, доски как бы сами знали, куда им ложиться. Прошло три-четыре часа и мост был готов. Он состоял из каких—то немыслимых связок, переплетений, перекладин, распорок, и на вид выглядел весьма хрупким, не очень-то «убедительным»: пускать по нему бронированные машины было просто боязно. Но тут к командиру подошел старый кореец — руководитель стройки и… на ломаном русском языке ска­зал: «Не бойся… выдержит». Оказалось, что еще до революции 1917 г. он около пяти лет проработал в русском дальневосточном порту — Владиво­стоке.

Переправились мы благополучно. Поблагодарив выручивших нас кре­стьян, мы двинулись дальше, к Кёнсану, куда уже подошла советская пехота. Соединившись с нею, мы помогли сломить сопротивление японской пе­хотной дивизии, которая держала оборону на подступах к городу Кёнсан, Южнее, у города Канко, мы освободили лагерь американских военноплен­ных. Ножик, подаренный одним из благодарных американцев, до сих пор хранится у меня…

19 августа стало известно о предстоящей капитуляции японских войск и прекращении военных действий с 12 часов 20 августа. Военная машина самураев была сломлена. Мы поздравляли друг друга с победой и теперь знали точно: конец войне. Пал последний оплот милитаризма.

Но миссия Советской армии на корейской земле не была окончена. Нам предстояла большая работа: прием капитуляции многочисленных японских частей, разбросанных по территории страны, и их разоружение. И все-таки главное дело было сделано, дело, за которое положили головы миллионы людей в нашей стране и во всем мире: Вторая мировая война была победо­носно завершена!

Источник: РАУК — Шагаль В.Э. Из воспоминаний ветерана освободительной войны  на Дальнем Востоке (1945) // Российское корееведение. Альманах. Вып. 3. М.: Муравей, 2003. С. 225-230.