С.Ю. Врадий
Кандидат исторических наук
Институт истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока ДВО РАН
ПДФ
Анализ содержания текста карты свидетельствует о том, что составители особое внимание обращали на большие российские поселения, нежели на разбросанные деревеньки корейцев. При этом тщательно фиксировались наличие гарнизонов, их военное состояние, укрепления, количество и расположение артиллерийских орудий, число регулярных войск, их принадлежность, военные коммуникации. На военные цели составления карты указывал первый исследователь документа профессор Ю Ён Бак [10, с. 20].
О разведывательных задачах миссии подробно повествует в своих комментариях Ли Ван Му, настаивая на том, что приоритетной целью составления карты была военная. При этом столь подробные сведения было не по силам собрать Ким Гван Хуну и Син Сон Уку самостоятельно. Существенную помощь, по мнению исследователя, им оказывали проживавшие в Приморье корейцы, создавшие разветвленную «сеть информаторов на местах», которые собирали конфиденциальные сведения оборонительного характера долгий, предшествующий появлению корейской миссии в России промежуток времени [9, с. 61]. Отметим, что на карте приводятся сведения разведывательного характера не только о России, но и пограничных территориях Китая, как, например, о системе командования и состоянии военных укреплений приграничного Хунь-чуньского гарнизона.
Не менее важной, по нашему мнению, задачей миссии, которой д-р Ли Ван Му отводит второстепенное место, был сбор сведений о проживавших в Приморье корейцах. Исследование процессов, которые сегодня принято называть миграционными, включало изучение жизни и быта корейских переселенцев. При этом следует учесть, что, незаконно пересекая порубежную р. Туманган, корейцы становились нарушителями королевских законов, за это полагалась смертная казнь [12, р. 11]. Ситуация изменилась к концу XIX столетия. Признавая факт присутствия корейцев за границей, двор предполагал извлечь из этого определенную выгоду. При описании корейских селений аккуратно записывались число дворов, количество корейских жителей и площадь прилегающей территории. Экспедиция, как сообщается в оглавлении, насчитала «всего 29 поселений», начиная от Лутуньдао, что вблизи российско-корейской границы, и на север до Шамоли, в которых было «2640 дворов с общим числом жителей 20313 человек» (Карта России. Оглавление [6]).
Описание каждого селения начинается с его географической привязки к местности, при этом дается расстояние в ли[1] до ближайших или наиболее крупных селений. Указывается количество семей-дворов, число проживавших корейских переселенцев, описываются предметы местного промысла, производства, что выращивалось на прилегающих землях, насколько они плодородны, что вылавливалось в близлежащих водоемах.
Начальные строки текста карты описывают Лутуньдао (кор. Ноктун-до, росс. Красное Село), первое пограничное поселение на территории России: «На 70 ли с юга на север и на 30 ли с востока на запад [раскинулась] обширная, невспаханная равнина с [пригодными для] сельскохозяйственной [обработки] плодородными землями. На расстоянии 30 ли к югу [расположено селение] Сишуйло, 15 ли на запад — Цзаошаньбао, 100 ли на северо-запад [располагается] Цинсинфу, 70 ли на север — Жуй-сяньцзэ. На западе огибает [река] Доуцзян, на востоке [земли] выходят к океану» (Карта России. Лутуньдао [6]). Вышеприведенная цитата, относящаяся к описанию российского пограничного населенного пункта, побудила д-ра Ли Ван Му обратиться к вопросу об исторической принадлежности земель Корее, о чем он подробно повествует в своих комментариях [9, с. 62—65].
Корея издавна страдала от недостатка плодородных земель, пригодных для возделывания сельскохозяйственных культур. Сразу за рекой, на российской территории, находились обширные, плодородные угодья. Об этом постоянно напоминают авторы, описывая Приморье. Там проживают корейцы, которые, по словам составителей, не платят налогов ни корейскому правителю, ни русскому царю, но при этом «соблюдают нравы и обычаи родной страны…, не забыли милости правившей династии, несколько сот лет вскармливавшей» их (Карта России. Лутуньдао [6]).
Что было важно для членов миссии, и это постоянно отмечалось в тексте, — приверженность корейских переселенцев традиционной культуре, преданность своему правителю. Категоричность данного утверждения (иного, впрочем, и нельзя было ожидать от официальных представителей правящего корейского дома) можно подвергнуть сомнению свидетельствами других авторов. Так, американский исследователь А. Малоземов пишет о том, что переселившиеся «…корейцы с готовностью перенимали обычаи и язык русских» [12, р. 11].
Условия жизни и быта корейских поселенцев на российской территории были описаны известной путешественницей, талантливой писательницей Изабеллой Л. Бишоп (Henrietta Bird, 1831—1904), которая с 1894 по 1897 г. совершила четыре путешествия по Корее. Посетив близлежащие территории Маньчжурии, Сибири, Дальнего Востока, она живописно отразила свои впечатления в книге «Korea and Her Neighbors», опубликованной сразу после китайско-японской, в канун русско-японской войн, что имеет несомненную ценность по изучению новой истории Кореи и сопредельных государств [11].
Приведем описание корейских деревень и их жителей в российском Приморье, данное путешественницей: «Большинство жилищ имели по четыре, пять, а то и шесть комнат, стены и потолки покрыты бумагой, причудливо украшенные двери и окна с вправленной полупросвечивающей бумагой, покрытые циновками полы, мебель, которую не всегда увидишь даже в богатых домах Кореи. Шкафчики с выдвижными ящиками, бюро, короба под рис из резного дерева с причудливыми латунными украшениями, невысокие столики, стулья, диванные подушки, латунные самовары, буфеты с набором медной посуды, латунные чашки, фарфор, посуда для чая, медные подсвечники, латунные керосиновые лампы и изобилие прочей утвари служили свидетельством благополучия. Картины царя и царицы, Христа, греческих святых, оправленные в рамки лики христианских святых заменили мазню картин семейных демонов во многих жилищах. За их дверями — амбары полные зерна, лошадки, кобылы с жеребятами, черные свиньи улучшенной породы, тягловый скот и скот на откорм, предназначенные для Владивостокского рынка, все это вместе с повозками и сельскохозяйственным инвентарем свидетельствовало о солидном материальном достатке. Невозможно путешественнику встретить большее гостеприимство и столь чистое и приспособленное жилье, чем встретилаяв этих корейских домах» [11, р. 235].
А вот еще одно наблюдение из книги И.Бишоп: «В Корее я привыкла думать о корейцах, как об отбросах человечества, считала их положение безнадежным, но в Приморье увидела то, что значительно изменило мое представление. Следует иметь в виду, что эти люди, превратившиеся в процветающий класс фермеров, приобретшие прекрасные созидательные навыки и хорошее поведение от российских полицейских, служащих, российских поселенцев, военных офицеров, не были исключительно прилежными и бережливыми. Это были преимущественно голодные люди, бежавшие от бедствий, а их процветание и манеры поведения дают мне надежду на то, что их соотечественники в Корее, будь у них честное управление и защита нажитого, могли бы постепенно стать людьми» [11, р. 236].
Несмотря на имеющиеся в тексте карты записи, которые повествуют о притеснениях, якобы чинимых со стороны российских властей относительно корейцев, ее содержание свидетельствует о том, что корейцы обычно селились недалеко от российских охранных постов, пограничных застав, защищавших корейские деревни от частых набегов с китайской территории банд хунхузов. Примеры разбоя, чинимого как китайскими хунхузами, «…которые пересекали границу, чтобы грабить корейские деревни», так и полуголодным, обкрадываемым своими же офицерами маньчжурским воинством, «…создавшим такой террор, что крестьяне вынуждены были бежать из своих жилищ по огромной территории», приводит в своей книге Изабелла Бишоп [11, 237—238]. Практически на всех листах карты обозначены российские охранные посты пограничной стражи заставы, которые соседствовали либо располагались в поселениях, где, как указано в тексте, «проживает наш народ», т.е. корейцы.
Русские войска защищали корейские деревни и от проживавших на территории российского Приморья коренных жителей, о чем свидетельствует карта. Так, в описании корейской деревушки Доубихэ есть запись: «Прежде проживавшие [здесь] Ху[2] намеревались навредить недавно переселившемуся нашему народу. [Тогда русские] изгнали Ху, утвердив [в этих местах] наш народ[3]. Для охраны вновь учредили пост, расположив 1000 военных поселенцев» (Карта России. Доубихэ [6]).
Аналогичная запись имеется и при описании местности Сучен ШШ, где также проживали корейцы: «Первоначально здесь было 400—500 дворов Ху. Русские, полагая, что [местные] намерены погубить наш народ, изгнали всех жителей Ху. А для того чтобы защитить наш народ, возвели лагерь, [разместив в нем] охранные войска» (Карта России. Сучен [6])[4].
Подробно и живописно изображен в тексте и на карте Владивосток, который в 1880 г. получил статус города, равный по рангу Кронштадту. Описание городского рельефа, ориентация местности выполнены аллегорически в соответствии с даосской практикой освоения пространства Фэншуй. Привлечены характеристики Инь и Ян (мужского и женского начала), пяти элементов (огонь, металл, земля, дерево, вода), другие традиционные для восточной космогонии признаки, определяющие гармонию и дисгармонию окружения в жизни человека. Ориентация в пространстве по сторонам света осуществлена на основе традиционных представлений, когда для обозначения севера упоминается Черное воинство «Сюаньу» 31Й, мифологические божества, изображавшиеся в виде змеи и черепахи, а для указания на западный сектор неба привлекается аллегория белого тигра. Автор текста приходит к заключению, что в результате взаимодействия отрицательного начала мироздания Инь с положительным началом Ян в данном месте сформировался «большой город, крупнейший порт стран Восточного океана» (Карта России. Хайшеньвэй [6]).
Обращает на себя внимание удивление, которое испытывают авторы текста по поводу увиденных в российском Приморье средств коммуникации, организации и масштабов военных гарнизонов, совершенства промышленных предприятий, развитости портового хозяйства.
«Карта России» Агукёджидо, составленная в 80-е гг. XIX в., является, по словам южнокорейских исследователей, важным источником сведений по истории российско-корейских отношений [7, с. 38]. Она свидетельствует об эволюции внешней политики Кореи, наметившейся в конце XIX столетия. К этому времени явно проявились интересы разных государств на Корейском полуострове. В этих условиях Корея стремилась защитить себя, выработать стратегию поведения в новых, не легких для нее условиях. В поисках альтернативы усиливавшейся агрессии со стороны европейских держав и Японии, пытаясь устранить китайское вмешательство во внутренние дела, корейский двор проявил заинтересованность в развитии отношений с Россией.
Официальные дипломатические контакты между государствами начались после подписания в июле 1884 г. российско-корейского мирного договора, через несколько месяцев в пределы России королем Коджоном была направлена миссия[5]. Документ является свидетельством того, как Корея, стремясь избавиться от многовековой опеки со стороны Китая, начинала укреплять свои взаимоотношения с Россией. Появление карты вскоре после подписания договора является подтверждением того факта, что это была первая попытка Кореи составить представление о соседнем государстве — России.
В тексте карты имеются описания жизни и быта корейских поселенцев, бежавших в начале 60-х гг. XIX столетия от нищеты, голода и притеснений со стороны чиновничества в поисках лучшей доли в пределы России. Королевский двор стал более терпимо относиться к факту присутствия корейцев за границей, что еще недавно было строго запрещено, а нарушители подвергались суровому наказанию. Побудительным мотивом изменения отношения к эмигрантам были собственные интересы: использовать их для сбора информации разведывательного характера о соседних государствах, а также попытаться взимать налоги в казну.
Помимо собственно географических на карте представлены сведения о растениях, животных и других естественнонаучных достопримечательностях Приморья, о событиях из истории взаимоотношений России, Кореи и Китая. Карта могла быть использована современниками для уточнения параметров пограничной линии, изучения состояния российско-китайских приграничных отношений, анализа пограничного вопроса[6]. На ней отображены военные объекты, приведены количественные характеристики охранных войск, оборонительные сооружения пограничных территорий. По свидетельству сотрудников библиотеки Чансогак Академии корееведения, хранителей раритетного документа, она является одной из немногих, если не единственной цветной картой, отображающей военные реалии иностранных государств [9, с. 59], — сопредельных Китая и России.
Промышленные предприятия, система транспортного сообщения, связь, развитое портовое хозяйство в городах российского Приморья представлены на страницах карты. В тексте имеются сведения о политической, экономической жизни северной страны, недавно появившейся на дальневосточных рубежах и формирующей стратегию взаимоотношений с соседними государствами. Сам документ, считает корейский исследователь, — это «доклад о продвижении Великой России на Восток», представленный вниманию правителя Кореи [9, с.
[1] Ли — мера длины, одна корейская ли (миля) равняется 0,393 км, китайская — около 0,516 км.
[2] ЙИ Ху — общее название северных тунгусо-маньчжурских народов, проживавших на территории современного Приморья и Приамурья. Корейский исследователь считает, что в тексте упоминаются маньчжуры [8, с. 31].
[3] Между тем корейский перевод текста гласит:«[Тогда русские] изгнали Ху, утвердив [в этих местах] свой народ» [8, с. 49]. Корейский вариант перевода текста карты дает трактовку ШК, как «свой народ», т.е. расселили здесь русских, что, по нашему мнению, неверно, поскольку корейцы — авторы текста — не могли писать о русских, как о «своем народе».
[4] А вот как переводит этот отрывок корейский исследователь: «Русские, полагая, что [местные] намерены погубить их (!?) народ, изгнали всех жителей Ху. А для того, чтобы защитить свой (!?) народ, возвели лагерь, [разместив в нем] охранные войска». [8, с. 49]. Здесь также присутствует неправильная, на наш взгляд, трактовка термина ШК, в корейском переводе текста карты как «их народ», «свой народ», т.е. русские.
[5] Архивные документы свидетельствуют о том, что побудительным мотивом отправления Коджоном миссии было также стремление ускорить ратификацию подписанного российско-корейского договора и дополнить его пунктами о сухопутной приграничной торговле [2, с. 86].
[6] Информационное содержание текста позволяет отметить некоторое превосходство и первенство текстового изложения над картой, непосредственно-чувственного восприятия и описания пространства и событий времени над его абстрактно-картографическим изображением.
Комментариев пока нет, но вы можете оставить первый комментарий.