Звездной январской ночью, не сказав ни слова, ушел в неведомое мой отец. Проводить его, неожиданно для меня, пришли все соседи, друзья, знакомые, те, кто был с ним в шахте, с кем работал на лесоповале и мест в двух автобусах, для желающих проводить его к месту захоронения, оказалось недостаточно…
Он был обычным, почти неграмотным, добрым и отзывчивым человеком, умеющим тихо и молча переносить боль и душевные муки. Доброта, терпение и сострадание составляли основу его сущности. Он отдавал друзьям все, что ни просят, иногда даже в ущерб своей семье. На последние деньги покупал младшим сладости или игрушки. Никогда не спорил и молча, прикрыв глаза, качал головой. Редко, когда мы слышали от него более двух-трех фраз подряд. Выросший в бедной крестьянской семье, в тогдашнем пригороде Пусана, портового города на юге Корейского полуострова, он, как и многие его сверстники в то время, закончил свое образование во втором классе начальной школы. Как третий сын он не мог наследовать ничего, а потому в шестнадцать лет ушел из дома в поисках лучшей доли.
Батрачил, работал в порту грузчиком, но нигде ему не было покоя. Свои доставали и японцы, второе десятилетие наводившие свои порядки в Корее, уж больно приметный был – рост под метр девяносто и силой род не был обижен. За десять лет «странствий» все так все надоело; бараки, грязь, ночлежки, карты, драки, тяжелая работа, что в сорок третьем году он вернулся домой, привез немного денег, отмылся, отоспался и остался до зимы – отдохнуть. А в августе, прямо с поля его забрали на принудительные работы. Куда, он и не знал, а сказали бы – ничего не понял. Десять минут на сборы, едва успел домой забежать, а там кроме мамы никого. Умылся, переоделся, поклонился матери и бегом к машине. Опаздывать нельзя, японцы такое не прощают. В кузове еще трое или четверо, только запрыгнул, сразу и поехали. Краем глаза маму увидел; плакала, сверток маленький в руках остался – забыла отдать.
Через месяц оказался на Сахалине в «Такобее» — трудовом лагере. Работал в шахте, отправили «как самого маленького». С тех пор все время сутулился и «страдал» поясницей. С класса пятого летом, по утрам, либо вечерами, я все время был рядом с ним. Косить выходили засветло, пока роса не высохла, часов в пять. Своего покоса не было, запрещали держать то коров, то свиней…, косили, где придется, меж кустов и тайком, у железной дороги. Семья большая – старшая сестра и после меня еще шестеро. Всех одеть надо, в школу собрать. К восьми утра шли домой, завтракать. Потом он уходил на работу, а я спал либо читал до обеда, а после, с вилами и граблями шел ворошить свежескошенную траву, чтобы высохла скорее. В выходной, всей семьей, кроме малышей, уходили на поля, километра за три, а второе за пять — полоть и окучивать картошку. И все вроде бы тайком, запрещали более шести соток обрабатывать, а у нас приусадебный участок вместе с домом, уже шесть. Но участковый и председатель поссовета, как шептались взрослые, «закрывали» на это глаза. Мое детство нельзя назвать «тяжелым» или трудным. Все так жили и каждый следующий год казался более лучшим, более свободным…. Только отец все чаще и чаще болел и уже не рассказывал мне о журавлях и рыбе, заплывающей на рисовое поле, и не говорил о своей маме. Лишь потом, перед самым уходом, сказал, глядя в окно: «Виноват я перед ними. Не слушался, не помогал, не поддержал их в старости…Хоть бы раз, одной ногой, одним глазом, — и после долгого молчания, — Земля там теплая…».
Через восемь лет, после тяжелой болезни, угасла ещё совсем не старая мама. Пятьдесят восемь лет — по нынешним меркам, всего лишь только зрелость… Декабрьская она, а ушла в неведомое в начале мая, накануне Дня Победы. Все закрыто, ни справки получить, ни разрешения. Пять дней в доме прощались….
Всё самое светлое, что живёт во мне, это от мамы. Она научила меня видеть прекрасное и не бояться иметь своё мнение. Она открыла мне пленительный мир поэзии, литературы и музыки. Дзен-буддизм, стихи танку, история Японии и Кореи, основы искусства аранжировки цветов, рисунки тушью. Казалось, нет на свете того, о чём не знала бы моя мама. В её руках обычный лист бумаги превращался в маленький домик или забавного зверя. Из охапки веточек и цветов получался красивый букет. Как-то необыкновенно чарующе звучали в её устах слова «оригами» и «икебана». Помню маленькое чудо — карликовое дерево бонсаи, которое до переезда в колхоз росло у нас в доме в специальной нише, рядом с цветами и изречениями Конфуция…
Всепоглощающей была её страсть к чтению. В комнате родителей, на подоконнике, на нижней полочке миниатюрного шифоньера и под кроватью, никакая другая мебель в спальню уже не помещалась, стопками лежали книги и журналы на русском, корейском и японском языках. Я любил рассматривать толстые глянцевые журналы, наполненные паутинками иероглифов, рекламой невиданных товаров и фотографиями полуобнажённых красивых женщин. В них была сосредоточена другая, далёкая и загадочная жизнь. Какими-то сложными путями, через друзей в общественных организациях, через Японское посольство, в посылках маминых сестёр попадали к нам в дом произведения великого Басе, Кензабуро Оэ, Мисима, переводы Толстого и Достоевского.
Она не могла работать преподавателем или переводчиком. Отсутствие гражданства и негласная общественная деятельность по поиску родственников в Японии и Корее, которая привела нас к ссылке в глухую деревню, налагали запрет на интеллектуальный труд. Ей осталась тяжёлая работа на приусадебном участке, рынок с постоянными унижениями, работа прачкой в больнице, уход за детьми и нужда. Наша семья не обладала даже средним достатком, но бедными мы себя не считали. Мама всегда отказывалась от помощи, потому что другим, по её мнению, она была нужней… При ней наш небольшой уютный дом в пригороде Южно-Сахалинска, куда мы переселились после нескольких лет скитаний, был всегда наполнен музыкой, песнями. После ухода отца в неведомое, музыки не стало…
Мы не могли похоронить маму рядом с отцом. Незадолго до её кончины старое кладбище в Южно-Сахалинске закрыли и место в ограде, рядом с холмиком, осталось пустым…
Сегодня не принято говорить о любви к родителям, всё больше наоборот, бывает укоряют за неисполнение желаний, за свои неудачи…. Вот и я, не сказал, не сделал для них всего что мог, что хотел. Думал успею. Может те, не сказанные мной, слова, согрели бы их в трудный час. Доброе слово при жизни — дороже слез после…
Вечером последнего дня уходящего года мама подзывала мальчика и усаживала рядом на подушечку: «Успокой свой ум, вспомни все хорошее, что было у тебя в этом году, чтобы тело твое наполнилось радостью. И о том, что было не так, тоже подумай и не повторяй такого в будущем, — Мальчик старательно, смешно морщил лоб, потом прикрывал глаза, поджимал губы, а отец вздыхал, — Плохо — нет здесь у нас праха или могил предков, все осталось там, на родине. Как научить тебя обычаям, ведь ты у нас старший…. Нужда научит: «Вот лист летит, а вот другой кружится, в вихре ледяном…»
Раннее утро. На старом снимке двое, рядом, плечом к плечу, две свечи на накрытом столе, две рюмки … Наливаю, кланяюсь. Всматриваюсь в дорогие лица: «С Новым годом, вас. Будьте счастливы на всех небесах, во все времена! — И обязательно, как вы учили, – Пусть будут счастливы все существа во всех мирах!»
Мне, всё чаще, кажется, что светлые души родителей наших где-то здесь, рядом с нами, в нас. Нет-нет, да и проглянет мамин образ, её взгляд, интонация в одной из сестёр. И брат с годами всё более походит на отца. А иногда, мне хочется, чтобы их души, вознаграждённые за все земные страдания, ничего не ведая о наших бедах, унеслись далеко-далеко от нас, в тихую небесную обитель…. Спасибо вам за жизнь!
1997 г.
***
Источник: Сергей Ян
Мы в Telegram
Комментариев пока нет, но вы можете оставить первый комментарий.