Старая фотография. Мой 1-й «Б»

На дворе весна, а у школьников  конец года. Последний день учёбы — самый лучший праздник. Завтра не надо чуть свет вставать, тащиться в школу, никаких домашних заданий, уроков! Всё, хватит, впереди  лето!

И вспомнил я свой первый конец года.

Алма-Ата,  май 1947 г. Второй голодный послевоенный год. Ещё не отменены хлебные карточки, ещё роятся чёрные очереди на Пугасовом мосту за керосином, мукой, постным маслом. На улицах фронтовики-калеки — кто с пустым рукавом,  на костылях, а кто и вовсе без ног, привязан к дощечке на колёсиках. На Асфальтовом заводе работают пленые-японцы.

Моя средняя школа №33 им. М.В. Ломоносова на углу ул. 8-го марта  и Комсомольской. Прекрасное (и по нынешним временам) 3-этажное здание, ещё довоенной постройки. «Здания краше на улице нашей — нет!» (Сегодня у меня на улице краше «Сбербанка России»  нет). Таких было немного в садово-огородной одноэтажной Алма-Ате. Во время войны здесь был развёрнут госпиталь. В 1946 г.раненых повыписывали, палаты тщательно отскребли-отмыли от крови,  войны, и снова передали детям Мы первыми после войны вошли в восстановленную школу.

Пашкин, Машкин, Бевз, Мухамеджанов, Безбородов, Удовченко, Костин, Зволинский, Щурин, Разумовский, Глазков, Я, Литовченко…

Мальчишки-безотцовщина, учительницы-вдовы.

Нам сказали, чтобы мы одели нарядное — верх белый, низ — чёрный.  Белая рубашка не у всех нашлась. Низ — короткие штанишки на лямочках — самый наряд,. В тот день нас принимали в октябрята. На торжественной линейке прикололи самодельные красные звёздочки. Фотографировали во дворе школы. Задний ряд посадили на бум (бревно на стойках — спортивный снаряд), во втором ряду сидели учителя, передних  поставили на коленки. Только маленький Поваляев-рахит мог стоять.  Меня как отличника засунули в самый центр за большие спины Антонины Емельяновны и завуча Лидиии Ивановны. Я тянулся на цыпочках изо всех сил, чтобы видна была звёздочка.  Не дотянулся.

Наша Антонина Емельяновна была как бы из другого мира. Почти из кино. Красивая, всегда нарядная, с причёской, не слушаться её было просто никак невозможно. Однажды моя бабушка Лена обратилась к отцу —  сходи, отнеси  Сонсэним, покланяйся, скажи спасибо, — и протянула ему полотнянный мешочек с рисом. Отец ослушаться не посмел. В корейских сёлах Учитель был самый уважаемый человек. И мы пошли куда-то за барахолку, за Ташкентскую аллею. Она жила в полутёмной комнатушке с маленьким окном. Ненарядная, она выглядела, как все тётки.

Бахматов, Ковалёв, Бычков, Елагин, Цветков, Поваляев, Анисимов, Труднев, Ярмолкевич…

Я пристально вглядываюсь в лица мальчишек-47.  Чистые, открытые, смелые, умные, озорные, добрые. Нет равнодушных, злых, затаённых. Это всё придёт потом.

Мы смотрим на них,  они смотрят на нас — как вы там в будущем? коммунизм построили? всё мечты сбылись?

— Мой папка придёт с фронта?

— А мой?

— В коммунизме, правда — ешь сколько хочешь?

— Я  стану лётчиком?

— Хочу учиться в Москве.

— А война ещё будет?

…И я с трудом отрывают взгляд от старой фотографии.

Валентин Цой

Москва