Когда собаки грызутся…

Составляю схематическую историю Ассоциации корейцев Узбекистана и заново встречаю интересные тексты ранней истории, как например, в случае с рассказом Брутта Кима «Куйлюк — крохотный кусочек Кореи», который оказался чрезвычайно популярным у читателей. Сегодня снова предлагаю текст о Куйлюке, о том же времени, писателя Кима Владимира Наумовича (Ёнг Тхека), главу из его книги «Ушедшие вдаль», где мы встретим Куйлюк во всей его красе, вместе с его жителями и нравами, заодно окунемся в то время, когда в тревогах и сомнениях зарождалось корейское движение.

Владимир КИМ (Ёнг Тхек). Ушедшие вдаль

Как-то на свадьбе услышал частушку:

Весной, когда многие едут на лук,
Только и слышно — «товарищ и друг»,
Осенью, как урожай собирать,
Каждый друг другу готов нас.. .ть.

Это о корейцах-арендаторах. Я уже говорил о них. Добав­лю, что особенно много сезонников живет в небольших городках, поселках. Среди них самые известные — Куйлюк и Бектемир. Осо­бенно знаменит Куйлюк — своего рода Мекка советских корейцев. Правда, ничего святого здесь нет. Скорее наоборот — местечко это больше прославилось своими хулиганами и спекулянтами, нежели Героями Соцтруда.

В 37-м Куйлюк представлял собой небольшой кишлак под Ташкентом, немаловажной достопримечательностью которого был базар. Переселенцев велено было в город не пускать. Вот и оседа­ли они на Куйлюке, как некогда евреи у оседлой черты. И посте­пенно местность эта стала ассоциироваться с корейцами.

За Куйлюком долгое время держалась худая слава, где могут избить, ограбить, зарезать. «Ты как куйлюкский хулиган», «хуже чем куйлюкский мошенник» — такие эпитеты были в ходу у корейцев. Куйлюкский базар и сегодня известен, как самый дешевый, а сам Куйлюк уже давно стал частью Ташкента: от центра города до него полчаса езды на автобусе. А ведь еще в начале века добраться из Ташкента до Куйлюка было целым путешествием, перебраться в Бектемир через речку Чирчик — событием.

Помню, в 60-х годах среди гастролирующих артистов цирка была такая реприза: встречаются два клоуна, один из них на ишаке: «Куда едешь?». «На Куйлюк!». И смех в зале гарантирован. Почему смеялись — непонятно. Но в самом слове «Куйлюк» заключено что-то веселое и задорное.

Армянское радио задает вопрос: «Можно ли на собачьей упряжке добраться из Москвы до Южного полюса?». «Можно, если удастся благополучно миновать Куйлюк». Тонкий намек на то, что корейцы едят собак.

Но корейцы в долгу не остались, сочинив такой анекдот. Сидят в харчевне «Гав-гав» люди разных национальностей. Входят два корейца. Один из едоков поднимает голову от миски и спраши­вает другого: «А что, корейцы тоже едят собак?».

Знаменитый Куйлюкский базар. Многих людей он, возмож­но, обманул, обокрал. Но и скольких вскормил, поднял на ноги. Мой университетский товарищ вырос на Куйлюке. Отца не помнит, мать всю жизнь торговала на базаре. Теперь Афанасий — кандидат наук, доцент вуза, а мальчишкой сияет, когда речь заходит о Куйлюке. И хотя живет на другом конце города, часто ездит сюда за покупками.

Здесь на базаре корейцы впервые столкнулись с евреями, цыганами, которых никогда не видели на Дальнем Востоке. Двоюр­одный дядя рассказывал, как впервые был обманут евреем:

-Все говорят — Куйлюк, Куйлюк. Дай, думаю, съезжу. Осе­нью, выручив деньги за «шалу», приехал наконец-то на знаменитый базар. Шум, гам, толчея. А я хотел купить «биндяке». Смотрю, сидят чернявые носатые мужчины и продают разное тряпье. Увиде­ли меня и кричат — кореец, кореец, иди сюда, что тебе надо, все есть! Вот рубашка, вот пиджак, вот брюки. Но кого ни спросишь — какой размер? — никто не скажет — такой-то. Сразу — а какой тебе нужен? Не успеешь ответить, сразу — есть, конечно, есть! Тут же накинули на меня пиджак, обступили, все галдят — хорошо, как хоро­шо, прямо красавец. Чувствую, коротковата одежка, так они за полу дергают — где, где коротко? Словом, затуркали, затормошили, со­всем очумел. Опомниться не успел, а «биндяке» уже у меня под­мышкой, и толпа выносит меня с базара. Пришел домой — ахнул: здесь криво, там жмет. А куда пойдешь жаловаться — сам виноват. Красиво надували, спасибо за науку.

На Куйлюкском базаре и нынче не зевай. Знакомый рас­сказывал:

— Работал я на Чардарьинской ГРЭС, а рыбалка там отмен­ная, как нигде. И вот подфартило мне летом поймать сома на сто с лишним килограммов. Кто-то посоветовал — отвези его на Куйлюкский базар. По полтора рубля толкнешь перекупщикам — вот тебе и премиальные за спиннинговый фарт. А что, думаю, машина есть, работа сменная, за день обернусь туда-сюда. Ну и рванул с утра пораньше, и где-то в одиннадцать уже был на Куйлюке. Вроде все равно кому продать рыбу, так нет, стал искать корейца. Со своим думаю, легче столковаться. И тут подворачивается бойкая кореянка средних лет, с игривым взглядом и медовыми речами. Не торгуясь, согласилась взять все оптом. Через десять минут мы уже въезжали в маленький дворик. Она — в дом за деньгами, но тут же выбегает и чуть не плачет. Муж, говорит, такой-сякой, забрал все деньги, спря­танные под одеялом, и пошел играть в карты. Теперь только к ве­черу придет, а я, разнесчастная, из-за него человека подвожу. Я начал было сочувствовать, а она умоляет — подождите немного, сейчас сбегаю к соседям. Жду полчаса, час. Прибегает вся взмы­ленная: вот несчастье — у соседки, оказывается, мальчуган попал под машину, не до денег ей. Но сорок рублей достала, держите, мол, сейчас еще принесу. Делать нечего — жду. Прибегает снова — что за жизнь, сто рублей не достать. И сует десятку — сейчас еще принесу. А я как дурак, все жду. Когда человек думает о куше, тупеет. Вот и я сразу не мог сообразить, что меня аккуратно надувают. Лето, жара все сильнее, из багажника уже пованивает. Три часа прошло, а женщина все носится с причитаниями. Еще немного — рыба протухнет, и плакали моя премиальные. Короче, выгрузил сомятину — и ходу. Даже половины намеченной суммы не выручил. Куйлюк, брат, Куйлюк…

Пример интересен еще тем, что главным действующим ли­цом является кореянка. Полвека назад ее мать, скорее всего, го­ворила с мужем только на «вы», подавала ему еду на отдельном столике и сдувала пылинки с его одежды. А нынче… На Куйлюке мне показывали знаменитую Ли Анюту, которая наравне с мужчина­ми играла в карты, проигрывая или выигрывая за вечер целые состо­яния.

Но что это я все — обокрал, обманул, избил. В студенческие несытные времена иду как-то с товарищем по Куйлюку. Есть хотим жутко, а в кармане — ни копейки. Вдруг товарищ оживился — сейчас мы добудем на обед. Делает поспешно большой круг, чтобы выйти навстречу впереди идущему старичку — корейцу в маленькой шляпе и с длинным мундштуком во рту.

— Дедушка Гым Чер, вы ли это?

— Да, а ты кто?

— Я же ваш внучатый племянник Толя! Неужели не узнали?

По лицу старика пробегает тень воспоминаний, глаза моло­деют.

— Толя! Как ты сюда попал? Здоровы ли твои родители?

— Здоровы, дедушка.

— Пойдем к нам, Толя, пообедаем…

— Не могу, дедушка, спешу очень. Срочное дело есть.

— Какое дело?

— Я же учусь в институте, дедушка. Надо книгу одну купить, а денег не хватает, что делать — не знаю…

— А много тебе надо?

— Да рубля два надо, дедушка.

— Я тебе их дам, Толя.

— Ой, спасибо, дедушка! Не знаю даже, как благодарить. На днях зайду к вам. Вы все там же живете?

— Конечно, там, а где еще? Ну, ты иди быстрей покупай книгу. И учись хорошо.

— Спасибо, дедушка!

Мы попрощались со стариком, и я радостно восклицаю:

— Вот здорово, что мы встретили твоего деда.

— Да не дед он мне вовсе, — говорит товарищ. — Разыграл я его.

— Как? — вскричал я. — Ну-ка давай сюда деньги.

Я догнал старика возле автобусной остановки.

— Дедушка, простите нас. Товарищ мой обознался. Возьми­те деньги назад.

Старик неторопливо отвел мою руку.

— Я знаю. Никаких племянников у меня нет. Два рубля — деньги небольшие. Наверное «куксу» захотели, а? Идите и не бес­покойтесь.

Прошли годы, а перед глазами все стоит хошиминовское лицо этого старика, полное добродушного лукавства.

Все меняется. И Куйлюк уже не тот, что был лет двадцать назад. Но по-прежнему шумит базар, еще больше разросшийся с той поры. И где корейцы всегда могут приобрести чисто специфические для своей кухни полуфабрикаты, кушанья и соления.

В последнее время на Куйлюке известной славой пользо­вался некий Григорян — кореец, имя которого с чьей-то легкой руки трансформировалось на манер русского запанибратства — Колян, Толян и тому подобное. Про Григоряна рассказывали, что он воз­главляет всех куйлюкских и бектемирских «мафиози», которые за­нимаются рэкетом, разборками и другими темными делами. Дове­лось мне встретиться с ним, и поначалу я даже был разочарован. Думал, увидеть эдакого громилу, а предо мной предстал симпатич­ный парень среднего роста, правда, неплохо сложенный. За спокой­ным взглядом и сдержанными манерами чувствовались ум, воля, уверенность. Было ему около тридцати, но молва сравнивала его с такими известными авторитетами, как Салим и Гафур.

Именно о Григоряне я подумал, когда в корпункте появился широкоплечий парень и сказал, что он с Куйлюка и его послали встре­титься с членами оргкомитета.

— Я представляю определенные круги Куйлюка и Бектемира, — заявил он. — Кого именно, пока не скажу, но, поверьте, это очень влиятельные люди.

Леонид, так звали парня, попросил разрешения посидеть на заседании оргкомитета. Мы не возражали. Он молча наблюдал за нашими словопрениями, а на прощанье сказал, что подъедет завтра с одним человеком.

— Вы все его хорошо знаете, — заинтриговал он нас.

Вот тут я и подумал о Григоряне. Тем более, что накануне у нас побывал Николай Эм из Джизака и во время беседы упомянул Григоряна. Что, мол, такие люди очень могли бы помочь культурно­му движению.

— Это все басни, что он мафиози, — сказал Николай. — Норма­льные ребята, ездят по Союзу и помогают арендаторам.

Но человек, явившийся на другой день вместе с Леонидом, оказался ни кто иной, как Василий Павлович Пан. После крушения карьеры, я слышал, он работал на каком-то маленьком бетонном заводе главным инженером. Бывший министр приветливо поздоро­вался с Сергеем Михайловичем, подал руку мне и Тимофею. Пос­ледний не был знаком со знаменитым Паном, но, конечно, слышал о нем.

На Василии Павловиче было шикарное кожаное пальто, вор­отник белой рубашки хрустел свежестью. Весь его вид словно го­ворил — я все тот же и невзгоды не отразились на мне.

Невзгоды, конечно, отразились на нем: седины стало ­больше, голос приглушеннее. А главное, изменился взгляд — стал пытливым и чуть настороженным. Как, мол, я не слишком шокирую вас?

Что скрывать, он нас немного шокировал. Исключенный из партии, снятый с высокой должности. Как бы там, наверху, не поду­мали, что мы якшаемся с человеком, официально осужденным властями.

Он видел наше смущение и сразу сказал:

— Вы не подумайте, что собираюсь влезать в ваш оргкоми­тет. Я только хочу помочь, чем могу. Когда случилась вся эта ката­васия, многие шарахнулись от меня, как от прокаженного. Но не корейцы — старые друзья, одноклассники, сослуживцы. И я вдруг понял, как далеко оторвался от них.

Его приход, откровенная прямота не могли не польстить нашему самолюбию. Ведь не простой человек пришел к нам, а быв­ший министр, выдвиженец самого Рашидова.

Впервые я встретился с Василием Павловичем лет десять назад. За ним уже тогда утвердилась слава не только умелого хо­зяйственника, но и отчаянного футбольного болельщика и мецената. Многие должны помнить футбольную команду «Янгиер», игравшую в первой лиге. Она была создана Паном в бытность его директором крупнейшего в республике домостроительного комбината. Во вре­мя той встречи, за ужином, Василий Павлович рассказывал немало историй, связанных с его любимой командой. Одну из них хочу пер­есказать, так как она ярко раскрывает этого своеобразного челове­ка.

— Команда «Янгиер» встречалась с «Халкабадом». Поединок носил принципиальный характер — проигравший выбывал из первой лиги. И надо же было такому случиться, что накануне поединка ге­неральный директор агрообъединения «Халкабад» Усманов был на­значен начальником «Степстроя». То есть, стал моим непосредст­венным шефом.

Игра проходила на поле «Халкабада». Мы сидели с товари­щем Усмановым рядышком. Больше молчим. Каждый, естественно, переживает за свою команду. Первый тайм игроки осторожни­чали и на перерыв ушли по нулям. Второй сразу начался с гола. Есть у нас такой нападающий Саломатин, переманили из Грозного. Пил как сапожник, но, когда держал форму, играл как бог. Вот он и прошелся по левому флангу, дал пас в центр, получил обратно и залепил в «девятку». Стадион взвыл от досады, а Усманов как-то так горестно замер. А впереди мальчишки вскочили на ноги и лику­ют — ура, гол! Сосед мой давай орать на них — сядьте, ишаки, а то я вам покажу! А потом стал брюзжать, что, мол, «Янгиер» такая-сякая команда, одни подставные игроки, сплошной подкуп судей и тому подобную чушь. Что деньги комбината идут черт знает на что. Словом, сидит и гундит. А я молчу, начальник все-таки. За пятнад­цать минут до окончания встречи Гусейнов, тоже варяг из Баку, за­бивает второй гол. И стадион снова взвыл. Мальчишки опять вскочи­ли, а Усманов на них — сядьте, ишаки. Все бы ничего, да водитель мой Федоров, молчун из молчунов, а иной раз как вспыхнет. Что орешь, говорит Усманову, на мальчишек. Это же игра, каждый бо­леет за свою команду. Усманов аж позеленел весь. Я делаю знак Федорову — сгинь, мол, с глаз. Тот все понял и пересел. А Усманов снова — распустили водителей, берут на работу всякую шантрапу, мы еще проверим штаты работников. Мне бы продержаться до кон­ца тайма, но я ведь тоже человек. Ну и выдал ему. Сам ты — ишак, говорю, проигрывать не умеешь как мужчина и потому тебе не видать победы. Встал и ушел.

Усманов на меня второму секретарю обкома пожаловался. Пан, мол, всех узбеков ишаками обозвал. А секретарь был каза­хом и человеком с юмором. Отшутился: меня это не касается, я не узбек. Мне же посоветовал — помирись ты с ним, иначе житья не будет. И точно, целый год Усманов вставлял мне палки в колеса. То зажмет какое-нибудь оборудование, то урежет фонды, а то и вовсе заберет дефицитные стройматериалы. Но я просить пощады был не намерен. И лишь через год состоялось примирение, и где бы вы думали? В Мексике, на чемпионате мира, куда я попал как член президиума федерации футбола Союза, а Усманов — от Узбекиста­на.

Недалеко от Мехико есть знаменитый пляж Акапулько. Повезли и нас туда купаться. Усманову жена купила чешские трусы, белые, очень похожие на плавки. Вот он одел их и в море. Вылезает на берег, а трусы намокли и все мужские прелести насквозь видны, как на витрине. Идет по песку, в черных очках, весь волосатый, пузатый и страшно довольный. На него буржуи смотрят, хохочут, а он ничего не замечает. Наши как глянули — так и ахнули. И как все набросились на него — ах ты дикарь, дурак, позоришь советских. Усманов глазами хлопает, не поймет в чем дело. А мне так стало жаль его и обидно, словно брата ругают. Ах ты, бендеровец, гово­рю одному с Украины, а другому — чего лезешь, еврейская морда, третьего просто оттолкнул грудью. Кэгэбэшник бегает вокруг нас, разнимает. Представляете, солидные люди, сплошь министры и замы, разодрались на виду у капиталистического Запада. Этот случай при­мирил нас и с той поры мы с Усмановым стали друзьями — не разлей вода.

Не каждый умеет подать себя интересно. Но как бы то ни было, несомненно, одно: Василий Павлович — человек с большим жизненным опытом, громадным кругом знакомств. И отказываться от его помощи — глупо.

Он пробыл в корпункте часа два. Мы также откровенно рассказали ему о наших делах, с Михаилом Кваком, вызове в ЦК. О поэте Кан отозвался пренебрежительно, что больше расположило нас к нему. Наконец, гость сказал, что хотел бы еще раз встретить­ся с нами и что этого хочет стоящая за ним группа авторитетных людей Куйлюка и Бектемира. Я почему-то снова подумал о Григоря­не. Хотя, что может связывать бывшего министра с куйлюкским «ав­торитетом»?

Встреча произошла раньше, чем мы предполагали. Буквально через два дня явился Леонид и передал, что в куйлюкском кафе «Коре» соберутся люди, которые хотели бы встретиться с членами оргкомитета. И что за нами пришлют машину.

Я стал расспрашивать его — что за люди, кто их созвал? Ле­онид был немногословен: народу соберется немало, среди них есть очень солидные корейцы, а организовывают встречу Василий Павло­вич, Григорян и другие.

Меня это, естественно, встревожило. До сих пор все шло по официальной линии — письмо Нишанову, поддержка в горисполко­ме, ЦК. А тут подозрительная встреча, после которой могут возник­нуть недобрые слухи.

Тимофей был настроен категорически против поездки на Куйлюк, Сергей Михайлович колебался, как и я. Но не поехать тоже нельзя, так как людей собирали под маркой встречи с оргкомите­том. Короче, нас загнали в тупик.

На другой день, около шести вечера, за нами снова заехал Леонид. Мне он нравился — спокойный и уравновешенный. Держался скромно и почтительно. Забегая вперед, скажу, что когда мне по­звонили из «Узбекфильма» с просьбой найти корейца-каратиста на роль офицера милиции в детективном сериале, я порекомендовал Леонида. И он удачно вписался в фильм, благо у него действительно был четвертый дан по восточному единоборству. Жаль только — его роль была очень короткой: в первой же серии майора Пака убивает мафия.

— Мы сначала заедем к Григоряну, — сказал Леонид по пути. — Встретитесь там с Василием Павловичем.

Дом Григоряна находился в одном из узеньких проулков Куйлюка и выделялся среди соседних строений своей внушительнос­тью. Высокий глухой дувал и массивные ворота явно выражали кредо обитателей: мой дом — моя крепость.

Нас приветливо встретил Василий Павлович. Рядом с ним был Григорян и еще пяток молодых, спортивного вида, ребят. Мы две хоккейные команды, двигаясь гуськом навстречу друг дру­гу, пожали руки и прошли в просторную веранду, утопающую в коврах. Посередине стоял длинный низенький столик с фруктами и дорогими конфетами. По узбекской традиции тут же подали чай.

Мы держались несколько скованно. Словно ручные звери, попавшие к диким сородичам. Слухи о Григоряне и его дружках действовали на «подкорку», хотя ни в нем, ни в остальных не было ничего угрожающего.

Мы пили чай и беседовали. Вернее, больше говорили Сер­гей Михайлович и Василий Павлович. Время от времени раздавались телефонные звонки и трубку передавали Григоряну. Трубка была непривычной конструкции, такие я видел только в кино. Без прово­да, с набором цифр на тыльной стороне и коротенькой антенной. Григорян, внимательно выслушав, отдавал распоряжения негромким голосом. В такие минуты все умолкали. Из обрывков фраз стала складываться мозаика событий. Люди уже собрались и ждут. Ока­зывается, приглашен и Михаил Квак, который в данный момент бу­шует в кафе, намереваясь открыть собрание. И его еле удержива­ют. Обстановка явно накаляется, мы уже опаздываем на полчаса, но хозяева чего-то выжидают. Может, хотят довести приглашенных до крайнего недовольства. Против кого? Ясно, против оргкомитета. И Михаила Квака. Стравить нас, а потом на обломках двоевластья ов­ладеть инициативой? Не знаю, так ли это, но ситуацию контролирует сторона Василия Павловича.

Наконец, все поднялись и двинулись к выходу. На улице уже с заведенными моторами выстроились легковые автомобили.

Кафе «Коре», находившееся в пяти минутах езды, представ­ляло собой типичную «стекляшку» — столовую, каких немало в горо­де. С той только разницей, что здесь готовили корейское блюдо «куксу». Такие «куксучные» в районе Куйлюка и Бектемира появля­лись как грибы после дождя, но так же быстро и исчезали. Вначале готовили вкусно, а потом — хуже некуда. Кафе «Коре» держалось довольно долго и поговаривали, что это заведение и ряд других со­здан людьми Григоряна.

Площадка перед кафе была сплошь забита легковушками. Мы вошли в ярко освещенный зал, гудящий от говора множества людей. За столами, расположенными в П-образном порядке, не было ни одного свободного места, даже из боковых кабинок выглядывали заинтересованные лица. Слева, где устроены айваны, сидели пожи­лые и старики. То здесь, то там мелькали знакомые лица.

Зал встретил нас с неприязненным любопытством: надо же, заставили столько ждать.

Для членов оргкомитета оставлен торец: Сергея Михайло­вича усадили посередине, Василий Павлович расположился по пра­вую руку. Мне досталось место на самом краю, рядом с айваном, так что я хорошо слышал, о чем недовольно шептались люди.

Лица присутствующих, рябившие поначалу, стали четко про­ступать как на фотобумаге. Вот Михаил Квак. Когда мы вошли, он стоял в центре зала и уговаривал людей не ждать никого и открыть собрание. Конец его фразы — «тоже мне бароны, понимаете ли, совсем потеряли уважение…» — еще висел в воздухе, как заметив нас, он тут же отошел в сторону. Теперь он сидел сбоку от прези­диума и рядом с ним находился не кто иной, как Арипов. Этот, наоборот, старался держаться незаметно — голова опущена, и низ лица прикрыт ладонью. То ли чувствовал себя неудобно один среди корейцев, то ли стеснялся, что пришел с Михаилом, которому так мало оказывают уважения. Даже не пригласили в президиум.

Василий Павлович открыл собрание. Говорил легко, свобод­но — видно птицу по полету.

Начал он с благодарности всем, кто откликнулся на пригла­шение, особо выделив оргкомитет, не обошел партию и правитель­ство, которые создают демократические условия, хозяевам кафе, предоставившим зал, пока не дошел до пресловутого «но».

— Но, — тут улыбка покинула его лицо, взгляд устремился в дальний конец зала. Пауза, тишина, напряженность. — Но мы собра­лись здесь не для обмена любезностями, а чтобы обсудить серьезнейшее положение в культурном движении, которое, как нам ка­жется, является совершенно недопустимым. Как вы знаете, в этом движении, образовались две группировки, одну из них возглавляет уважаемый нами профессор Хан, а другую — не менее уважаемый поэт Михаил Квак. И что же получается? Вместо того чтобы объеди­ниться и делать общее дело, эти две группировки больше заняты выяснением отношений, обвинением друг друга. В итоге — люди дез­ориентированы, благородное начинание страдает. Такое положение наносит прямой вред общему делу. Мы собрались здесь, чтобы положить драке конец и, если надо, то сегодня же переизбрать оргкомитет.

При этих словах я заметил, как на лице Сергея Михайловича блеснула грустноватая улыбка. Видно, он давно понял, для чего уст­роено это собрание. Странно, но эта улыбка придала мне спокойст­вие и уверенность. Действительно, чего я дергаюсь? Что бы ни слу­чилось, зерно уже брошено в землю и что-нибудь да прорастет. Конечно, хочется быть в центре событий, но если даже тебя оттес­нят, кто может помешать носить воду, удобрения, окучивать?

Обвинения посыпались со всех сторон. Людей словно оби­дел тот факт, что их не позвали, не посоветовались, не попросили помощи. «Если бы мы знали», «если бы нас попросили» — эти слова произносили почти все выступавшие. Оказывается, сотрудник горис­полкома Юн Вячеслав мог бы сразу выхлопотать нескольких комнат с телефоном для оргкомитета, а кооператор Ким Валерий — выде­лить несколько тысяч рублей. Если бы они знали…

Словно в культурное движение включаются не по велению сердца, а по особому приглашению. Тем более что телефон орг­комитета объявлен в газете, и каждый мог позвонить.

Но все ждали выступления Сергея Михайловича. Что бы тут ни говорили, именно он — официально избранный председатель орг­комитета, и вряд ли нашелся бы человек, который стал бы это оспа­ривать.

Если приглашают на встречу, то сначала дают высказаться гостям. Но Василий Павлович, как я понял, специально дал почувст­вовать нам умонастроение зала. Посчитав критику достаточной, он предоставил слово Сергею Михайловичу.

— Это очень хорошо, — сказал Сергей Михайлович негром­ким и задушевным голосом, — что вы так бурно реагируете на ход событий. Значит, вы не посторонние люди, значит, судьба будущего культурного центра корейцев интересует каждого из вас. Давайте сохраним этот пыл, ибо нам предстоит нелегкий и долгий путь к возрождению своей национальной культуры.

Лидер есть лидер. Он отличается от других тем, что застав­ляет верить, подчиняться, следовать за ним. Вроде ничего особенно­го и не сказал Сергей Михайлович, о многих аспектах будущего культурного центра мы не раз рассуждали, но профессор сумел так нарисовать картину духовного возрождения корейцев, что вол­нение охватило даже меня — его сподвижника. Ход собрания пере­ломился. Михаил Квак, рвавшийся до этого к микрофону, стушевал­ся. Вместо него полез говорить Югай, но ему не дали долго распи­сывать заслуги своего президента.

Видно, сами организаторы не ожидали такого поворота со­бытий.

Василий Павлович недовольно хмурил брови, руки его нерв­но теребили очки, которые он то надевал, то снимал.

Все испортил Арипов. Когда он попросил слова, зал с недо­умением воззрился на него — а этот узбек откуда, мол, взялся?

— Кто вы, представьтесь, — попросил его Василий Павлович.

— Я помощник зампреда Ташгорисполкома по националь­ным вопросам, — с достоинством ответил Арипов. — И должен вас всех официально предупредить, что ваше собрание незаконное. Все вы знаете, какое у нас сейчас положение после кокандских собы­тий. Есть постановление правительства о получении разрешения на проведение собрания. Заявление надо подать за месяц до назначен­ного срока.

По залу словно пронесся ветер 37-го года.

— Но я так понимаю, что это не собрание, а встреча корейской общественности с членами оргкомитета, — продолжал Арипов. Сам напугал, и сам же успокоил. — Вот и отлично. Тут Сер­гей Михайлович хорошо говорил о будущем культурном центре. Но давайте исходить из реальности. Во-первых, еще нет закона об об­щественных организациях, и мы, даже мы в горисполкоме, не зна­ем, как их создавать. Во-вторых, вы сами не можете разобраться, кто есть кто, и за кем следовать. В-третьих, какой центр, какая помощь, какое здание? Кто его вам даст? Вы знаете, сколько наци­ональностей проживает в Ташкенте? Всем выделить по зданию, а что останется коренным жителям? Никто не отрицает, что корейцы — умный и практичный народ, но вы, простите, сейчас строите карточ­ные домики, которые тут же рассыплются. Что тогда? Вы начнете кричать, требовать? Или представьте другой вариант — вы создали прекрасный культурный центр. Какова будет реакция представите­лей других национальностей?

Арипов говорил в таком духе еще минут десять, все боль­ше и больше остужая пыл присутствующих. Многое, конечно, он нес от себя, но никто не осмелился выступить против.

Да, испортил обедню товарищ Арипов. Но интересна при­рода людей. Когда их пугают, оттесняют, бьют, они чувствуют по­требность объединяться. Может, и было настроение у зала переиз­брать оргкомитет, но после выступления Арипова ни один даже не намекнул на это. Наоборот, все говорили о необходимости спло­титься вокруг созданного оргкомитета, оказывать ему реальную помощь. Словом, корейцы всех стран объединяйтесь!

А во мне впервые зародился червь сомнения в осуществи­мости наших замыслов. Как бы мы ни были лояльны к существую­щему строю — этот строй со всеми своими партийными структурами, и КГБ, и исполкомами будет пристально следить за нами, искренне веря, что без контроля и бдительности может наступить хаос, и на Красной площади высадятся негры и будут палочками есть мацу.

Я вдруг вспомнил анекдот. Русские мужики взбунтовались и пришли в барскую усадьбу. Барин в халате вышел на крыльцо и, ковыряя в зубах, спросил: «Ну, чаво?». Тишина. Заробели мужики. «Ну, чаво?» — повторил вопрос барин и, не дождавшись ответа, ушел в дом. Вечером зачинщик бунта, хлебая пустые щи, вспомнил ок­рик. «Чаво, чаво… А ничаво!»