Юрий Хван. Байки про кино

Предисловие

Те, кому доводилось снимать или сниматься в кино, наверняка поддержат мое мнение, что зачастую  самые интересные истории происходят  именно за кадром, в процессе производства фильмов.  И это понятно: в съемках  участвуют десятки  интереснейших  людей, с разными характерами, пристрастиями, судьбами,  подчас гораздо более яркими, чем те, которые  видит зритель  на экране в рамках готовой киноленты.  Поэтому  общение с участниками кинопроцесса,  подчас даже  мимолетное, с теми, чьи имена  неприметно пробегают в титрах, открывает иногда какую-то  новую грань жизни или какой-то новый, неведомый ранее ее нерв… Происходят также ситуации, в которых иногда не знаешь, как себя вести: то ли надо смеяться, то ли плакать, то ли — сразу же садиться за письменный стол, чтобы увековечить их.

Мне посчастливилось участвовать в съемках 3-х фильмов, в качестве статиста, актера массовки и исполнителя главной роли.

И вот что вспоминается…

«Транссибирский экспресс»

Этот фильм снимался  на «Казахфильме»  в середине 70- годов. Авторы сценария — братья Андрей Михалков — Кончаловский и Никита Михалков. Если кто читал сценарий, помнит, что они  развернули действие картины на две серии, и в рамках этих серий у наших исполнителей-корейцев  — Олега Ли, Мен Дон Ука, а также Лаврентия Сона — были весьма объемные роли.

Правда, впоследствии, в процессе монтажа картины создатели фильма — в их числе находился и главный режиссер картины ЭльдорУразбаев,- пришли к выводу, что фильм надо ужать до одной серии, перенеся   его фабулу в движущийся с Дальнего Востока на Москву поезд.

Впоследствии стало ясно, что  это и вправду было оправданное решение: фильм получился динамичным и напряженным, как и положено детективу.

Осенью  1975 года  киногруппа с «Казахфильма»  приехала  в Москву, чтобы отснять несколько эпизодов, связанных, по сценарию,  со столицей.

Я тогда учился в аспирантуре в МГУ им. Ломоносова. С Лаврентием Соном, выпускником сценарного факультета ВГИКа и в ту пору, кажется, редактором «Казахфильма», нас связывала искренняя дружба, завязавшаяся еще в Алма-Ате,  которая, кстати, продолжается и по сию пору. Так вот, роль начальника японской контрразведки Ямамото писалась  братьями Кончаловским и Михалковым  именно на   Лаврентия: контрразведчик по сценарию был в очках, некрасив, невысок росточком и к тому же хром, как и мой друг. (Но если кто знает Лаврентия Сона, тот согласится со мной, насколько обманчива  внешность: более обаятельного в общении и дружбе человека трудно сыскать).

Ему  удалось дозвониться до меня в общежитие в высотном здании МГУ на Ленинских горах (в те времена на каждом этаже стоял телефон, обслуживаемый дежурным; а в сталинские времена, рассказывали университетские ветераны, телефон  вообще был в каждой студенческой и аспирантской комнате), и мы условились встретиться на Рижском вокзале, на месте  съемок.

Кстати, на Рижском вокзале в советские годы разворачивалось действие очень многих фильмов, чему в немалой степени способствовала архитектура вокзала, и особенно укрытого под крышу, с массивными чугунными стойками,   перрона. Советским режиссерам того времени, в связи с лимитом на иностранные  экспедиции,  приходилось довольствоваться  вполне  дореволюционным и даже в чем-то  зарубежным  обликом  вокзала,- если того требовал очередной сценарий.

Итак, вынырнув из метро, я шагал по перрону, оглядываясь по сторонам. Ничего, что бы говорило о готовящихся  съемках, не было и в помине. Ну, там, осветителей с аппаратурой, оператора с камерой, ассистентов, актеров, режиссера с «матюгальником»…

Перрон был, что называется, девственно пуст, и по нему рысцой бежал мне навстречу СерикБекмаханов, как впоследствии оказалось, второй режиссер картины. Мы с ним были шапочно знакомы по учебе в Казахском университете. Отец его, кстати, был известнейшим в Казахстане ученым, автором учебника казахского языка, который изучали во всех школах республики. Правда, мало кто из нас —  моих соклассников и однокашников — мог похвастаться в ту пору знанием языка Абая…

К сожалению, как теперь очевидно.

Так вот, увидев меня, Серик бросился ко мне и, будто мы с ним расстались только вчера, или же являемся закадычными друзьями, совершенно по — свойски, с радостью  закричал:

— Здорово! Как дела?

— Нормально,- ответил я.- Слушай, Серик, мне Лаврентий Сон сказал, что здесь будет сниматься кино.

— Будет-будет, тебя ждем!- продолжал исторгать из себя радость и дружелюбие Серик.

Согласитесь, услышать это было лестно… Хотя и не совсем понятно. Однако разъяснения последовали тут же:

— Слушай, нам нужны сейчас статисты. Ну, понимаешь, вот там должны стоять  японские солдаты с винтовками.

— Серик, я при всем желании не смогу изобразить японских солдат, находясь в единственном числе,- возразил я. — Тут тебе нужен многоликий Будда.

— Не нужен никакой Будда. Хотя бы один солдат…  Выручай, а? А то меня Эльдор убьет! Где я ему взвод азиатов в Москве найду?

В этом он был прав.  Это сейчас их в Москве пруд-пруди — китайцев, вьетнамцев, корейцев, узбеков, таджиков, киргизов — а тогда,  в середине 70-х годов в Москве  их было раз-два и обчелся. Во всяком случае, в окрестностях Рижского вокзала на тот момент наблюдался только  «раз»… В моем лице.

— Ну, ладно…Что надо делать?

— Иди вон к тому вагончику,- обрадовался киношник,-  скажи костюмерше, что я тебя послал, пусть она тебя оденет в форму! А я через 10 минут прибегу,- Серик облегченно вздохнул и снова рысцой куда-то побежал.

Я пошагал в указанном Сериком направлении и тут столкнулся со своим другом Лаврентием и  известным актером Олегом Ли, вышедшими из здания вокзала. Они были в игровых костюмах. Лаврентий, помнится, в сером клетчатом пиджаке, темных брюках,  с тростью в руках и щегольском котелке  на голове,- ну вылитый контрразведчик!

— Привет!- мы обнялись.

— Ты куда?- спросил Лаврентий.

— Да вот, Серик Бекмаханов попросил помочь. Японского солдата изобразить.

— Давай, помоги,- отозвался друг.- А то у нас жуткая ситуация: корейский театр не отпустил своих актеров в Москву,  и в массовке просто некого снимать. Вон туда иди,- показал рукой Ларик на видневшийся невдалеке передвижной вагончик. — А потом мы здесь встретимся.

Я вошел в вагончик, в котором, как мне показалось, только меня одного и ждали… Во всяком случае, костюмерша сразу набросилась на меня:

—  Здравствуйте! Вы от Серика? Давайте, побыстрее раздевайтесь и надевайте вот эту форму!

Она подала мне брюки и гимнастерку. Я зашел за ширму.

Приятно, черт побери, чувствовать себя нужным человеком…

— У Вас какой размер ноги?- заботливо спросила костюмерша.

— 41-й, — отозвался я.

— Так, что у нас с обувью… Вот, есть 42-й… Вам подойдет!

Ботинки иностранного  армейского образца шлепнулись  у моих ног.

В это время двери в вагончике скрипнули, кто-то, неведомый мне, вошел, вызвав со стороны костюмерши поток слов с совершенно елейной интонацией:

— Здравствуйте, Олег Павлович! Ждем-ждем, вот, погладили Ваш костюмчик, пожалуйста, проходите…

— Спасибо, Тамарочка!- раздался до боли знакомый голос, и за ширму вошел, держа на плечиках костюм, Олег Павлович Табаков.

Тогда ему было аккурат 40 лет.  Он находился в расцвете славы, популярности; волны обожания, особенно со стороны женской половины СССР,  захлестывали его со всех сторон. Но, он, как шла молва, был  стоек и непоколебим в своей единственной привязанности.

Скользнув по мне приветливым взглядом, он вежливо  поздоровался:

— Здравствуйте!

— Здравствуйте, — оробело поклонился я.

Далее шел процесс  моего совместного со  знаменитым артистом раздевания и переодевания, о котором, наверное, случись это сегодня и будь на моем месте некий бессовестный  журналюга или  папарацци, наверняка  не удержался бы и красочно  поведал миру о цвете маек и трусов  Олега Павловича.

Но, слава богу, действие происходило  в 1975 году,  низменного интереса к нижнему белью со стороны газетчиков  еще не наблюдалось, а уж с моей стороны, как аспиранта  МГУ, тем более.

Олег Павлович переоделся первым и  первым же, прощально кивнув мне, вышел из-за ширмы, в то время как я возился со шнуровкой на ботинках.

— Олег Павлович, позвольте, я Вам тут поправлю,- снова защебетала костюмерша, и спустя несколько мгновений послышался голос Олега Павловича, от  которого, я думаю, костюмерша вся истаяла:

  — Спасибо, голубушка-Тамарочка…

 Двери открылись, и знаменитый актер покинул вагончик.

 Я вышел из-за ширмы, и в это время влетел СерикБекмаханов:

— Ну, как?

Он оглядел меня и  задумчиво сказал:

— В общем и целом… Вот только волосы надо подстричь.

Это был удар ниже пояса. Поскольку, как помнят люди моего поколения,  СССР в ту пору накрыла волна всеобщего поклонения перед английским «БИТЛЗ», граничащая с помешательством по поводу не только битловских  песен и мелодий, но и  длины волос. Значительная часть мужского населения Советского Союза в тот период времени была «долгогрива аки дива», считая свои свисающие по плечам волосы  чуть ли не главным мужским достоинством… Что же касается наиболее продвинутой части молодежи, например, учащейся в МГУ, то в ее среде длина волос, скорее всего, олицетворялась с  неким  вольнододумством, а может быть даже с диссидентством…

Затронуло сие поветрие и автора этих строк. Во всяком случае, отращивая  в аспирантские годы свои волосы, я  вспоминал о своей юности, когда это было  категорически  невозможно из-за господствующего  коротковолосого стандарта…

Так вот, услышав слова Серика, я дрогнул.

— Серик, ты что?! Неужели ты думаешь, что из-за одного эпизода… Даже не эпизода, а… В общем, этого не будет!- решительно заявил я.

— Старик, искусство требует жертв,- попытался изложить свой довод Серик.

Но я прервал его:

— Серик, не уговаривай!

Но не таков был Бекмаханов, чтобы отступить. К этому  его обязывала должность второго режиссера, которая, как многие знают, в том и состоит, чтобы преодолевать трудности, постоянно возникающие в кино:

— Старик, ты посмотри на себя в зеркало? Ты думаешь, в Японии были солдаты с такими гривами?- возопил он, нахлобучив на меня некое подобие японского военного головного убора.

Из  зеркала на Серика, парикмахера-гримершу  и костюмершу смотрел хиппи.

— Старик,- продолжал изыскивать новые доводы Серик,- ты пойми… Один съемочный день «Казахфильму»  обходится в 15 тысяч рублей!   Все там тебя ждут! А ты?!

Он еще много чего говорил…

Я был непоколебим.

Серик рвал и метал, взывал к моему патриотизму (все — таки я родился в Казахстане)…

А убедил   меня все-таки не он, а  парикмахер- гримерша — в годах  женщина- казашка, которая  просто сказала:

— Знаете, волосы — не зубы, они же отрастут…

Она сразила меня наповал своей безусловной правотой.

— Ладно, режьте,- отчаянно взмахнул я рукой.

Резво застрекотала машинка, и спустя каких-то 30-40 секунд на окружающих растерянно стал взирать ну чисто  злобный милитарист-япошка, строящий коварные планы против молодой Советской республики…

Кстати, с тех пор я как-то внутренне совершенно успокоился по поводу длины волос,  осознав простую истину, преподанную той  женщиной — гримершей с «Казахфильма»:

— Волосы — не зубы…

Совершенно преображенный я, с  макетом ружья  времен Очакова и покоренья Крыма в руках, вышел, сопровождаемый Сериком, из вагончика, и мы с ним зашагали к месту съемок. За то время, что мы провозились с моим переодеванием и  подгонкой внешности, на  железнодорожный путь встал видавший виды паровоз с прицепленными к нему тремя вагонами, на перроне появились все атрибуты, сопровождающие съемки: аппаратура, ассистенты, актеры…

— Ты вот здесь встань,- сказал мне Серик,- а я тебя потом позову.

И убежал.

Из здания вокзала вышли, о чем — то разговаривая, Нонна Терентьева, Олег Табаков, Эльдор Уразбаев, Лаврентий Сон.

Было видно, как  ЭльдорУразбаев дает  распоряжения Серику, и тот  бежит к  машинисту  паровоза, выглянувшему из своей кабины.

Лаврентий  взобрался на подножку поезда.

— Нет, Ларион,- крикнул ему  главный режиссер,- ты зайди в глубь, а потом будешь оттуда спускаться!

Лаврентий вошел в тамбур вагона.

Кстати, как потом оказалось, раньше это был личный вагон Л.П. Берии. В нем наличествовало все, что приличествовало его статусу в СССР: кухня, столовая, спальня, ванная, кабинет, комнаты для охраны, секретарей, связистов. В середине 70-х годов вагон был приписан то ли к начальнику Московской железной дороги, то ли к замминистра Союза. В картине зрители впоследствии могли увидеть внутреннее устройство этого вагона. Как его удалось киношникам взять в аренду у высокого железнодорожного начальства, об этом, наверное, теперь ведает только Серик Бекмаханов…

Но вернемся к съемкам.

— Олег, Нонна, — говорил ЭльдорУразбаев актерам,-   Вы  почтительно встречаете Лаврентия.- Все-таки своим приездом Вас почтил сам шеф японской контрразведки… Как  его…

— Ямамото — сан! — подсказал ассистент.

— Вот-вот!

— Понятно,  Эльдор,- ответствовал Табаков,- изобразим!

— У меня готово!- сообщил оператор, глядящий в камеру.

— Тогда начали! Мотор! — скомандовал Уразбаев.

— «Транссибирский экспресс», кадр 38-й,- бойко выкрикнула молоденькая ассистентка в курточке,  щелкая  хлопушкой.

…Впоследствии эти кадры я увидел в картине в качестве подтитрового фона в самом начале фильма: Лаврентий, то есть, по сценарию, шеф японской контрразведки Ямамото,  спускается со ступенек вагона, Табаков почтительно подает ему руку, подхалимски — напряженно улыбается Нонна  Терентьева.

Всего — то 10-15 секунд…

— Снято! — произнес Эльдор Уразбаев. — Спасибо всем! На сегодня все!

— Спасибо всем, на сегодня съемки закончены! — продублировал слова главного второй режиссер Серик Бекмаханов в   «матюгальник».

Народ бодро стал разбегаться в разные стороны: осветители потащили аппаратуру, операторы — камеры, художники — реквизит.

Вы, конечно, понимаете, каково было мое состояние —  «японского солдата с ружьем», обритого ради казахского киноискусства практически наголо?..

— Серик!- отчаянно закричал я.

Он оглянулся, остановился и виновато развел руки.

— Старик, извини…

Из правды слов не выкинешь…

Лысый, я пошел потом с Лариком в ресторан, где с  горя напился и поклялся больше никогда не сниматься в кино.

Но выполнить это обещание оказалось невозможно…

                                      » Тайны мадам Вонг»

Вообще-то, «Тайны мадам Вонг» была третьей и последней моей картиной, в которой мне довелось  принимать  участие.  Однако  я позволю себе нарушить последовательность событий, дабы читатель  не подумал, что  искусство всегда связано только  с жертвами, как в предыдущем случае.  Подчас оно  приносит те или иные, маленькие или большие удовольствия.

Представьте  себе:  3-е  сентября 1981 года, я работаю преподавателем в Московском текстильном институте. Собственно, применительно к указанной выше дате  нельзя сказать, что я работаю: студентов нашего института отправили на картошку и, следовательно, как таковой работы в виде лекций и семинарских занятий нет.

Кстати, я недавно поинтересовался и узнал, что в сегодняшних капиталистических  условиях  студенты уже лишены возможности дышать  в сентябре чистым деревенским воздухом, испытывать романтику будней на картофельных и иных полях, обниматься и целоваться с девчонками в сельских условиях…

Что остается по этому поводу сказать? Нам искренне жаль Вас, потомки!

Так вот, аккурат в указанный день в моей квартире раздался из Крыма  звонок от Леши  Григорьева, в ту пору  подвизавшегося в  роли ассистента  киностудии «Казахфильм».

Он  весьма эмоционально  сообщил о том, что такой-сякой алма-атинский корейский театр опять не отпустил своих драгоценных, ну прямо-таки на вес золота актеров на  начавшиеся съемки эпохального фильма «Тайны мадам Вонг», а посему  казахское  кино в его лице слезно обращается с просьбой выручить и поучаствовать кинопроизводстве, которое проходит в Крыму, в окрестностях  Судака.

— Леша, я не могу, у меня занятия в институте, — заикнулся было я.

Но Григорьев, наверное, был  хорошим учеником Серика Бекмаханова и гримерши с » Казахфильма » , потому что тоже нашел слова, которые сразу проникли в мои душу и сердце:

— Старик, здесь такая чудная погода… Бархатный сезон…

Почувствовав в моем молчании возникшее в его пользу сомнение, он продолжил:

— На недельку… Билет туда-обратно… Гостиница оплачена… Суточные… Плюс за каждый съемочный день… В Симферополе встречу…

Было такое ощущение, что в его лице слились Серик Бекмаханов и казахская гримерша — настолько все было убедительно…

— Все!- закричал я в трубку,- жди меня через 3 дня, я вырвусь, чего бы это мне ни стоило!

—  Прихвати с собой еще 3-х-4-х корейцев, а?  На тех же условиях,- присовокупил Леша.- Для массовки. Очень нужно…

— Ладно, я постараюсь,- не совсем уверенно  сказал я и положил трубку.

Памятуя о предыдущем опыте, когда меня обрили, но так и не сняли, я сразу же подумал, что, действительно, в Крым надо лететь целой компанией! Если обреют   всех, то уж потом не посмеют не отснять! Уж тогда-то коллективом бритоголовых  мы сможем постоять за  себя!

…Не буду рассказывать о том, как я исхитрился устроить в своем институте нелегальный  отпуск, замаскировав его  срочной научной работой в архиве,- это неинтересно.    Интересно то, что, как оказалось после моих звонков знакомым московским корейцам,  все они были  киноманами и  страстно хотели сняться в кино на перечисленных выше условиях! И если бы не работа или учеба, если бы не отгулянный уже отпуск, если бы не другие абы да   кабы, то — непременно и только  в кино, и никаких гвоздей!

Таким образом, из круга родственников, друзей, знакомых выявился только один счастливчик, у которого совпали все мыслимые и немыслимые благоприятные факторы, как-то: очередной трудовой отпуск, отсутствие профсоюзной путевки, внутренняя потребность омыть свое тело в водах Крыма или Сочи, а также… согласие жены отпустить его под моим присмотром в пучину киноискусства.

Так  мы с Игорем Хегаем оказались в Крыму, и все было так, как излагал  змей-искуситель Леша Григорьев: встреча в аэропорту Симферополя, гостиничный номер, бархатный  сезон, яркое солнце во все небо, фрукты, вино, теплое море, суточные и так далее и так прочее.

Если кто видел упомянутую выше картину, то он вспомнит:  в главной роли снимался серебряный призер Олимпийских игр и чемпион Европы по боксу Серик Конакбаев, в других ролях — Ирина Мирошниченко, Армен Джигарханян, Александр Абдулов…

В качестве второго режиссера на картине работал  Цой Гук Ин. Приехавший во ВГИК из КНДР в 50-е годы, а затем оставшийся в СССР, он принадлежал к группе тех северных корейцев, которые по политическим причинам  не вернулись на Родину: Хо Дин, Ли Дин, Хан Дин,  Мен Дон Ук, Ян Вон Сик…

Худощавый, если не сказать, стройный как кипарис, Цой Гук Ин — сонсэнним в свои 60 с чем-то лет был легок, спортивен (во всяком случае, в ходе  наших экскурсий по  горам и по окрестностям знаменитой крепости в Судаке, он, продолжая пыхать неизменной сигаретой, не проявлял никаких признаков одышки), остроумен, глубок, тонок и мудр, как и положено восточному человеку.

Именно он, кстати, рассказал нам  легенду о том, как был изобретен корейский алфавит. Впоследствии, неоднократно  передавая эту легенду своим русским друзьям и знакомым, я встречал с их стороны неподдельное восхищение, мол, как ярко, доходчиво и  зримо предстает корейская письменность…

— Поздней лунной ночью,- рассказывал Цой Гук Ин — сонсэнним,- один мудрец лежал в своей  фанзе и смотрел в  окно… Представляете себе окно?

Мы с Игорем кивали головами. Тут уж полным идиотом нужно быть, чтобы не представить себе окно, не правда ли?

  Но Цой Гук Ин — сонсэнним прутиком для наглядности все же  нарисовал окно, чем, как очевидно, выказал неполную уверенность в наших умственных возможностях.

— И вот в это окно заглянула полная луна,- продолжал рассказывать и чертить на песке наш уважаемый сонсэнним.

Нарисовав кружок в одной из клеток воображаемого окна, он победно взглянул на нас:

— Той ночью и  родился корейский  алфавит!

Признаться, его заключительная фраза нас поставила в тупик, потому что все же своим умом дойти до полного уяснения слагаемых корейской письменности на примере окошка, в которое заглянула луна,  мы не смогли. Сколько ни смотрели на песок…

И тогда наш сонсэнним стал выводить отдельные элементы окна:

— Это буква…

Так он показал нам все буквы корейского алфавита.

Можете представить себе нашу радость! Мы почувствовали себя словно посвященными в святая святых корейской письменности!

— Как видите,- заключил свой урок Цой  Гук Ин — сонсэнним,- окошко в корейской фанзе — это окно в мир знаний!

Впоследствии, учась в Корее  родному языку, я рассказал о рассказанной им легенде своим  корейским преподавателям.

Они восхищенно поцокали языками:

—  Тьомари,  адютями- иссымнида!

…Так мы проводили  в Судаке свое время: познавая новое, но и не забывая о мудром правиле — приехал на море, используй его прелести  на все 100 процентов!

На исходе  четвертого  или пятого дня  я спохватился: «А что же я скажу  руководству кафедры по поводу своего черноморского загара? Это в каком таком московском архиве я его заработал?!»

Пришлось ограничить водные  и воздушные процедуры. Да и вообще, надо было уже  думать о возвращении в Москву.

…Сейчас, оглядываясь назад, кинематографисты того, советского, так сказать, разлива, продолжающие работать в нынешнем кино, вздыхают:

— Да, тогда была лафа, которую мы не понимали и не ценили…

На своем примере могу подтвердить: прожить в  бархатный сезон в  Крыму, на полном государственном обеспечении, 5 дней, не будучи занятым в съемках, а просто отдыхая, купаясь, читая, посещая музеи, кинотеатры, танцплощадки, при этом получая суточные… Где еще такое было возможно? Только в советском кинематографе!

Ну, может быть еще в каких-то сферах, о которых знают представители прежней номенклатуры…

— Хорошего должно быть  помаленьку,- сказал я Леше Григорьеву на исходе пятого дня полнейшего удовольствия,- ты просил меня приехать на неделю, так вот послезавтра истекает мой срок.

— Старик,- взмолился он, — ну, побудь еще, а? Ну, разве не кайф вокруг, а?

— Леша, не уговаривай. Меня с работы выпрут за прогул. Я на неделю договорился.

Видимо,  на ежевечерней  планерке с  главным режиссером фильма  Леша изложил свое видение использования  членов массовки. В результате утром    раздался крик ассистента по актерам:

— Где наши два корейца! Попрошу в костюмерную! И потом — на корабль!

  …И начались съемки!

 Если читатель думает, что снимали нас, двух корейцев, то он сильно ошибается.

На корабле, в который в составе киногруппы загрузились, наконец,  и мы с Игорем, снимали, конечно, Серика Конакбаева, Армена Джигарханяна, Ирину Мирошниченко, каскадеров, изображавших из себя свирепых бандитов…

Вначале наблюдать это бывает интересно, однако от  дубля к дублю все начинает приедаться, и в таких ситуациях обычно незанятые в  съемках актеры предпочитают занимать места в кафе, или на диванчиках, ведя разговоры на тему » Бойцы вспоминают минувшие дни»…

Что не относилось, конечно, к Игорю Хегаю, бойцу в кино молодому и необстрелянному, которому буквально все было интересно, отчего он постоянно торчал на съемочной площадке.

Так вот, то ли  Игорь так сильно  намозолил глаза главному режиссеру, то ли и в самом деле пришла наша пора, но руководитель съемок вспомнил и перед очередным кадром закричал:

— Где там  два корейца?

Надо было видеть, как взволновался Игорь… Глядя на него, я вспомнил свое состояние, когда на Чукотке встал перед камерой, чтобы отсняться в своем первом кадре в фильме «След росомахи»… Накануне назубок выученная роль вылетела из головы, стоило прозвучать сакраментальному:

— …Кадр первый! Мотор! Начали!

То же самое происходило и с Игорем… На свой, конечно, лад.

Нам вручили по макету израильского   автомата «Узи», посадили на катер и повезли на берег. Высадив нас и приказав  подняться на скалу, ассистент  стал орать в  «матюгальник» главному оператору Игорю Вовнянко:

— Игорь, посмотри, так нормально?

До корабля, на котором разворачивалось основное действие, было метров 100.

 Главный  оператор  помахал рукой и до нас донеслось:

— Пойдет…

— Вот так и стойте,- продублировал  команду оператора ассистент и укрылся за валуном.

 Видимо, волнение в Игоре Хегае достигло своего апогея, и он дрогнувшим голосом спросил меня:

— Если я автомат  вот так возьму, как думаешь, будет нормально?

— Как к тебе удобно, так и держи,- сказал я. — Оттуда все равно не видно.

— Я вот так буду держать,-  заявил  Игорь, перехватив автомат и наставив его грозно на корабль.

Что там происходило  на палубе, мы, конечно, не видели. Через десять минут нашего стояния на скале с корабля донесся удовлетворенный голос режиссера:

— Снято!

Ассистент высунулся из-за валуна:

— Ребята, спускайтесь, садимся на катер.

-Это все?- изумился Игорь Хегай.

— Все, Игорек, поздравляю  тебя с дебютом,- отозвался я.

До сих пор корю себя за то, что не удержался и с высоты своего  киношного опыта  все же нарушил торжественность момента… Я сказал Игорю:

 —  Действие происходит на переднем плане, но для глубины изображения нужно, чтобы что-то имелось и  на заднем плане… На языке операторов это называется «мусор в кадре»…

Игорь ничего не ответил и начал спускаться со скалы…

…На этом, собственно, закончилось мое участие в фильме «Тайны Мадам Вонг». На следующий день я получил расчет и улетел в Москву. Поскольку у Игоря отпуск составлял 24 дня, он пробыл до конца экспедиции в Крыму и продолжал совмещать полноценный отдых с эпизодическими съемками.

  … Но это был еще не конец киноэпопеи…

Где-то в конце октября в моей квартире раздался звонок. Звонила некая девушка Гуля, заменившая Лешу Григорьева и сообщившая, что руководство группы убедительно просит меня принять участие в досъемках картины, которые будут происходить на «Мосфильме», начиная с 19.00.

— Правда, ведь это же очень удобно?- щебетала она в трубку.- Вы закончите работу, а потом часика на 2 -3 заглянете к нам…

— Девушка, Вы меня извините,- прервал ее я. — Я снимался на «Ленфильме», в главной роли, и знаю, что такое в кино 2-3 часика…

— Понимаю,- упала духом девушка,- тогда Вы действительно все знаете…

Я уже неоднократно говорил о том, что работа в кино формирует массу положительных качеств, такие как настойчивость, умение найти нужный тон, убедить собеседника, вызвать в нем необходимую тебе реакцию.

Та девушка  не случайно заменила Лешу Григорьева.

В общем, через полчаса я выложил ей все домашние и служебные телефоны знакомых мне корейцев, живших в Москве.

Девушка поблагодарила меня и, после паузы, снова вернулась к попытке склонить меня к участию в сьемках. Профессионал, что и говорить, подумал я, и совершенно металлическим голосом дал ей решительный отлуп.

…Последующие перипетии, происходившие на «Мосфильме», доносились до меня опосредованно. То я узнавал, что участвующие в съемках московские  корейцы объявили забастовки, локауты в связи непосильным ночным трудом… Потом стало известно,  что в ходе борьбы за свои права им удалось  добиться победы в виде повышения оплаты, и съемки возобновились… (Заметьте, все это происходило задолго до польской «Солидарности»…). Затем на меня стали дуться родственники, поскольку  свояк  Игорь  практически перестал ночевать дома, чем весьма и весьма озадачил свою супругу, так, по-моему, до конца и не поверившую, что  павильонные съемки на «Мосфильме» действительно длятся до 4-5 утра… Дело чуть было не дошло до развода.

В те полтора-два месяца, засыпая  в своей постели, я думал о том, какая великая вещь — опыт!  Не будь его, я бы  сейчас тоже парился на  «Мосфильме» в ожидании  той самой пресловутой команды:

 — Внимание! Мотор! Начали!

…Все когда-то приходит к своему концу. Логическому или нелогическому, но приходит. Закончились  и съемки «…Мадам Вонг», и многострадальная студия «Казахфильм», зарекшись, как мне довелось слышать, на будущее связываться с пиратскими сценариями, действие которых разворачивается не в привольной казахской степи, а на зыбком и крайне затратном для кинобюджета море, ушла вначале в монтажный период, потом в озвучание, потом, вроде бы снова в досъемки, а далее снова в монтажный период и переозвучание.

Но так или иначе,  осенью того же года в кинотеатре «Россия» на Пушкинской площади была устроена премьера фильма «Тайны мадам Вонг». Умиротворенные московские корейцы, снявшиеся с моей легкой  руки в картине, позвали на премьеру. И мы с женой, конечно, пошли.

В те времена премьеры устраивались не так помпезно, как сегодня. Не было никаких ковровых дорожек, фейерверк не взлетал над головами, папарацци не вились вокруг актеров и режиссеров и телекамеры не следили за каждым их  шагом.

Было все по- советски: скромно,  буднично: встретились у памятника Александру Сергеевичу Пушкину, пожали друг другу руки, да и пошли себе в кинозал. Там послушали короткую речь главного режиссера, похлопали ему, подивились отсутствию  исполнителей главных ролей — и погрузились во тьму…

Фильм начался, и по экрану потекло изображение… Вы, конечно, понимаете, что основное  внимание нашей компании  было занято фиксацией в картине  друзей, родственников  и знакомых, и в темноте то и дело раздавались восторги:

— Вон, Игорь… А вон — Слава… Витя… Веня… А вон Вадик…

— Сейчас буду я,- наклонился я к жене.

— Где-где? — вскинулась она.

На первом плане шла драка между бандитами и Сериком Конакбаевым…

А на заднем плане в 3-секудном кадре я все-таки успел увидеть нас с Игорем.

В белых штанах и коричневых рубашках, с автоматами наперевес.

Крошечные фигурки на скале…

На сленге  кинооператоров, «мусор в кадре».