Анатолий Ким
С тонким визгом грызла дерево циркулярка. От лесопилки до Лешки еле уловимый ветер доносил запах горячих опилок — пахло тлеющим деревом. Лешка сидел на бревне. Сзади громоздилась гора таких же бревен, их выловили из реки.
Недалеко от него два корейца вручную распиливали на толстые доски матерую сосну. Один стоял на козлах и тянул к себе вверх тяжелую, с крупными зубьями пилу; второй, сгибаясь в поясе, топтался на светлой куче опилок и тянул пилу вниз. Плечи и обвязанную полотенцем голову нижнего густо засыпали опилки.
— Эй, капитаны! Кончай работа-ать! – крикнул Лешка.
Корейцы разом повернули к Лешке темные свои лица, сверкнули в улыбке зубами, но продолжали работать не отвечая.
— Хег-ха! Хег-ха! — мерно приговаривали они под лад неторопливой работы.
А на лесопилке все надрывалась дисковая пила, будто кто сходил там с ума. Лешка посмотрел вдоль реки, туда, где она впадала в море. Белые буруны уже заметно подошли к берегу, прилив начался, но темное, илистое дно реки блестело еще свободное, только очень далеко, у другого берега, светлела полоска главного русла.
Прилив поднимал речную воду. Неглубокие лужи на открытом дне стали растекаться рукавами, рукава эти на глазах расширялись и сливались, лужи превращались в озерца.
Река кишела рыбой. То были лососи, уже выметавшие икру. Путина давно прошла, и теперь, полусонные, в язвах, они гибли в солоноватой речной воде. Серебристый блеск сошел с рыбы, нос разбух и согнулся устрашающим рылом с ненужными острыми зубами, на спине вырос горб. В отлив много рыб не успевало уйти в воду, и тогда они вяло бились в черном иле, постепенно цепенея.
У берега по дну бегала чайка и выклевывала у рыб глаза. Одно крыло у нее было перебито, — видно, кто-то пальнул в нее из ружья, — и она волочила по грязи это крыло, вывернутое в сторону. Лешка смотрел, как она, трепыхая здоровым крылом, хищно впивается клювом и рвет на себя. Сидя на бревне, Лешка томился в ожидании, курил папиросы.
Но вот просипел гудок на рыбном заводе. Скоро вдали покажутся рабочие, идущие вдоль воды. И придет Люба, его девушка. Он встретит, возьмет ее под руку и поведет к ней же, в ее барак, в маленькую комнатушку, где на стене висят картинки под стеклом – блестящие котята и утки из золотой бумажки. И они посидят вдвоем, выпьют вина, хорошо закусят и часок-другой поговорят. Потом Люба как-то особенно глянет на него, встанет из-за стола, потянется со сладким хрустом и скажет: «Ох, как устала! Спать хочется!» А он ей: «Ты ложись, Люба, а я немного посижу». И она будет раздеваться, не стесняясь его, выгибать спину и высоко поднимать руки с платьем, а у него перехватит дыхание и прыгнет куда-то в пустоту сердце. После он потушит свет и подсядет к ней на кровать.
Толстоногая ездовая собака с обрывком цепи на шее трусила вдоль реки, вихляя лохматым задом. Она заметила чайку и кинулась к ней. Птица метнулась от берега, но было поздно, пес уже перехватил путь. Тогда чайка подняла здоровое крыло и с криком наскочила на пса, ударила крылом. Тот попятился, а сама чайка опрокинулась в грязь. Собака не была голодна, ей хотелось просто поиграть; с плаксивым лаем стала кружить она вокруг отчаявшейся птицы, припадая на передние лапы, припрыгивая и кидая грязь себе на спину.
«Переломает ее, однако, собака», — решил Лешка. Он посмотрел на часы. Времени после гудка прошло совсем мало. Лешка курил и терпеливо ждал. Он думал о том, как ему повезло. По комбинату девок ищи — не найдешь, и кривых всех подобрали, а он, Лешка, отхватил себе такую картиночку. Всех отвадил заглядывать к ней в комнату. И, думая о приятном, Лешка покойно улыбался.
Он сезонник, человек случайный на этой земле Камчатке. Как и любой из этих холостых мужиков-корейцев. И Люба сезонница.
Со стороны рыбного завода показались люди, они шли по светлому песку вдоль реки.
«А может, жениться на ней», — подумал вдруг Лешка. Он сразу разволновался… Смотрел, как все ближе подходит чернеющая толпа рабочих, и представлял, какая она, Люба. Вот подойдет, вот улыбнется она, улыбнется только ему. И как рукой снимет его тоску, его скуку сезонного человека. И эти чуждые темные сопки, и холодное море, и эта жуткая прорва заживо гниющей в реке рыбы — все покажется ерундой. А что, если и вправду жениться? Ну да, жениться! Люба, наверное, обрадуется. Ну чего им жить каждому в одиночку?
Усталый сверлящий визг циркулярки вдруг сразу оборвался, и тишина в тот же миг накрыла широкую речную долину. Лишь где-то далеко в море стучал мотором катер, да хрипло вскрикивала на реке чайка. Широко раскрыв клюв и грозя врагу развернутым здоровым крылом, чайка временами пыталась уйти к воде, но разыгравшийся пес тут же настигал ее. Наконец собака осмелела или ей попросту надоела игра – она кинулась на чайку и грубо смяла ее в пасти.
Темноликий кореец с полотенцем на голове, мывший руки возле берега, схватил камень и запустил им в собаку. Затем он поднял другой камень и еще кинул и еще раз, а потом попал, и собака завизжала, выпустила вздрагивающую чайку и пошла от берега вскачь, виновато приникая головой к земле и поджимая хвост. Кореец, кашляя, засмеялся и крикнул:
— У, собака!
Чайка лежала, тихо поводя крылом, возле самой дороги, по которой шли с работы молчаливые люди. Круглые, немигающие глаза птицы недоуменно и гневно уставились в небо.
Лешка шел рядом с Любой, присмиревшей от своей душевной серьезности. Люба тоже почему-то не смеялась, не шутила, как бывало, и шагала молча. В подступивших сумерках Лешка не смог рассмотреть ее лица.
Вечер незаметно сгущался во мрак и ночь.
Войдя в свою комнату, Люба села у двери на стул, не включив свет. Лешка, прождав немного, в удивлении, включил сам. Он увидел усталое лицо с прядями упавших волос. Не поправляя их, не сняв ватника и комбинезона, до колен облепленного рыбьей чешуей, Люба сидела, навалясь спиной на стену, под своими золотыми утками и котятами в бантиках.
— Ты, Леша, уйди сегодня, — сказала она, наконец.
Лешка, удивленный, долго молчал, и тогда Люба повторила:
— Уйди, Лешка! Человеческого языка не понимаешь, что ли?
Лешка не ответил. Молча рассматривал он свой левый кулак, на котором были выколоты глупый детский рисунок — могила с крестом — да надпись: «Не забуду мать родную». Потом он посмотрел на часы, бездумно потрогал себя за нос. Хорошие слова, те, что собирался, было сказать Любе, вылетели из его головы.
— Надоел ты мне до смерти, — говорила между тем Люба. — Все вы мне надоели. И матросня, и бондаря, и сезонщики – вся ваша шпана. И работа эта надоела… Ох, зачем только я сюда поехала?!
И Люба закачалась на стуле, зажмурившись, замотала головой, как дурочка.
— Уходи, медведь! Кому говорят! — вдруг рассердилась она.
И тогда Лешка ушел. Выйдя из барака, зашагал па смутно белеющей дороге. Он хотел было свернуть в сторону клуба, где в это время либо кино, либо танцы да забыл об этом и вскоре опять вышел к лесопилке. Здесь он остановился и немного постоял в темноте, покурил и подумал. Вдали мерно возилось море.
Выкурив папиросу, Лешка повернул и зашагал обратно. От волнения у него заболело сердце, оно тяжело подскакивало в груди и тут же гулко падало. Лешка не вытерпел и побежал. Обронил, почувствовал, из кармана брюк пакет с закуской, с дорогой копченой колбасой, но даже не приостановился.
Недалеко от барака в темноте он чуть не налетел на Любу — та бежала по дороге ему навстречу. Она не узнала Лешку, от неожиданности перепугалась и вскрикнула.
— Это я, Люба! — сказал Лешка.
Люба, в одном платье, в наброшенном платке, подошла к нему, бормоча несвязное и негромко причитая. Они обнялись, пошатнулись. Будто борясь, они, обхватив друг, друга, пошатнулись. Минуту спустя Лешка поднял с земли упавший платок и набросил на плечи Любе. Оба тихо пошли к бараку.
И вдруг, будто подсматривали за ними, в сотни глоток завыли, заулюлюкали ездовые псы на Собачьей сопке, привязанные к своим кольям. Это они дождались того часа, когда низкое ночное небо стало вспыхивать густым красным заревом — маяк на обрыве начал свою работу.
***
Источник: Анатолий Ким
Мы в Telegram
Комментариев пока нет, но вы можете оставить первый комментарий.