Русско-корейская драма второй половины 1860-х годов

После неудачной попытки П.А. Гельмерсена уставновить кон­такты с корейским правительством российские власти не сложи­ли руки. 26 мая 1867 года из Иркутска в Южно-Уссурийский край выехал Н.М. Пржевальский, пока ещё никому не известный офи­цер генерального штаба, прославленный путешественник — в бу­дущем. То было его первое серьёзное путешествие, о котором он оставил несколько статей в «Известиях» географического обще­ства и книгу. В этих работах он дал сравнительно подробное опи­сание корейских переселенцев. Пржевальский писал, в частности: «К числу замечательных явлений, совершающихся в последнее время на крайнем востоке Азии, следует отнести также иммиграцию корейцев в пределы России и образование ими здесь новых колоний. Густая населенность Корейского полуострова и развив­шиеся там вследствие этого нищета и пролетариат, грубый деспо­тизм, сковавший собой все лучшие силы народа, наконец, бли­зость наших владений, обильных плодородной нетронутой по­чвой, — всё это было сильной пружиной, достаточной даже для того, чтобы заставить и неподвижных жителей Востока отречь­ся от преданий прошлого и, бросив свою родину, искать себе при новых условиях и новой обстановке лучшей и более обеспечен­ной жизни.

И вот, боязливо, как будто ещё не решаясь покончить вдруг со всем прошлым, начали мало-помалу жители близлежащих к нам владений Кореи изъявлять свою готовность на переселе­ние в русские пределы.

С нашей стороны подобное заявление было встречено с пол­ным сочувствием, и ещё в 1863 году к нам переселилось 12 семейств» [1]. Пржевальский писал также, что ко времени его пре­бывания на русско-корейской границе в Россию переехало около 1800 корейцев, которые основали три деревни Тызен-хэ (в 18 вер­стах от Новгородской гавани), Янчи-хэ (в 14 верстах от той же га­вани) и Сидими (в 80 верстах).

Сам Пржевальский в Корее практически не был. Правда, в октябре 1867 года он посетил корейский приграничный город

Кы-гэн-Пу, находящийся в 25 верстах от Новгородской гавани, где встретился с мэром Юнь Хабом. Речь шла об установлении отно­шений между двумя странами, и, конечно же, корейская сторона уклонилась от очередного предложения русских.

Пржевальский выразил своё особое мнение по поводу регулирования корейской иммиграции в Рос­сию: «Конечно, в настоящее время, когда корейские колонии су­ществуют так недавно, ещё нельзя дать о них определённого мне­ния, но, мне кажется, следует на время приостановить дальней­ший приём корейцев в наши пределы, по крайней мере, до тех пор, пока сколько-нибудь выяснятся результаты, которых можно ожидать от этих колонистов.Корейцы произвели на Пржевальского благоприятное впечат­ление. Он писал, что в трудолюбивой и тщательной обработке по­лей они ничуть не уступают китайцам и «отличаются трудолюбием и совер­шенной чистотой, в отличие от китай­цев — грязных донельзя… Физионо­мии корейцев довольно приятны, хотя стан их, в особенности женщин, далеко не может назваться стройным… Вооб­ще услужливость, вежливость и трудо­любие составляют, сколько я мог заме­тить, отличительную черту характера корейцев, которые в этом случае сто­ят бесконечно выше своих соседей-ки- тайцев — манз, грубых и донельзя жад­ных на деньги» [2].

С другой стороны, переселение перешедших к нам корейцев в такой близи от их границы есть немалая ошибка…

Другое дело, если бы эти корейцы были поселены где-нибудь подальше, например, на среднем Амуре или хотя даже в степной поло­се между озером Ханка и рекой Суйфуном. Здесь бы они жили вда­ли от родины и притом среди наших крестьян, от которых исподволь стали бы проникать к ним русский язык и русские обычаи» [3].

На работы Пржевальского живо откликнулись первые иссле­дователи Кореи П.А. Гельмерсен и архимандрит Палладий. Пер­вый в своей «Заметке о Корее» писал: «Небольшой список корей­ских городов, лежащих на реке Тумань-цзяне, помещенный мною к прекрасной статье г. Пржевальского об инородческом населе­нии южной части Уссурийского края, составляет часть маршру­та, записанного мною со слов корейцев в конце 1865 года в быт­ность мою в Посьете. По возвращении в Европу я ознакомил­ся с материалами, собранными Зибольдом в Нагасаки, которые мне не были известны перед моей поездкой, и сравнил показа­ния корейцев с картой Кореи, помещённой в «Ниппоне». Убедив­шись в верности показаний корейца (Па-Шюдури), я приурочил их к карте Кореи английского Географического департамента» [4]. Гельмерсен в вышеупомянутой статье приводит маршрут по про­винции «Хан-кион-до», описывает маршрут от русской границы, составленный со слов корейцев и сопоставляет его со сведения­ми Зибольда.

В 1870 году в Известиях географического общества появи­лась статья архимандрита Палладия: «О маньцзах и корейцах», написанная в Пекине 19 декабря 1869 года. В ней Палладий пи­сал, что только что получил октябрьскую книжку «Известий», в которой помещена, между прочим, любопытная статья г. Прже­вальского об инородцах в Южно-Уссурийском крае, с заметка­ми П.А. Гельмерсена. Палладий разбирает здесь значение слово «маньцзы» (или манзы), которое употреблялось длительное вре­мя и в русском языке параллельно со словом «китайцы». Русский китаевед отмечает, что маньцзы — это не бродяги, как утверждает Пржевальский. «Маньцзы есть слово старинное; мань в древно­сти были инородцы южного Китая. Впоследствии, монголы, овла­дев сначала северным Китаем, назвали южных китайцев, бывших под властью дома Сун, из презрения маньцзами, в смысле помеси китайцев и инородцев. С тех пор это название существовало дол­гое время и часто упоминалось в корейской истории. Труднее ре­шить, почему это название обобщилось и стало прилагаться в Ус­сурийском крае, вообще к китайским выходцам. Древние колонии южных китайцев под именем маньцз, в низовьях Тумынь-цзя-на, конечно, могли оставить прозвище маньцзы в тамошнем тунгус­ском населении, как название китайцев вообще; но мне кажется, что нет нужды заходить так далеко; не лучше ли объяснить это капризами простонародья, которые не слишком придерживаются этнографических различий» [5].

Говоря о характере корейцев, Палладий с чувством юмора при­водит следующую зарисовку: «В заключение скажу слова два о раболепстве низших перед высшими в Корее, по замечанию г.    Пржевальского. Не знаю наверное, но почти убеждён, что оно и ныне развито между корейцами в такой же степени, как пре­жде. В прежние времена (а может быть и ныне также), низшие не только падали ниц перед высшими, но в таком же унизитель­ном положении выслушивали письменные приказания высших сановников. Нашёлся, однако ж, один кореец, который ни за что не хотел пасть ниц, чтобы выслушать приказ первого министра, и тогда товарищи его выразили своё удивление такому наруше­нию приличия, он отвечал им: «Если, перед приказом министра нужно падать ниц, то пред повелением государя придётся выры­вать яму и оттуда выслушивать его». Государственный историо­граф немедленно записал этот факт» [6].

Мы уже упоминали о том, что первым корейцем, получившим образование в Петербурге был некто Еджимуни (Евгений) Когай, взятый на воспитание П.А. Гельмерсеном. Первым же ко­рейцем, поступившим на российскую службу, вероятно, был не­кто Хан Энгучи. Вот что писал о нём 26 октября 1867 года во­енный губернатор Приморской области И.В. Фуругельм в своём письме генерал-губернатору М.С. Корсакову: «Одним из пере­шедших в настоящем году в наши пределы корейцев, по имени Энгучи Хан, оказался знаком кроме корейской грамоты и китай­ские письмена, на которых в Корее производится переписка меж­ду правительственными лицами» [7]. В письме говорилось также о том, что Хан Энгучи проживает в пограничном Новгородском посту уже полгода и с большим успехом занимается изучением русского языка. По просьбе начальника поста подполковника Дья­ченко Хан Энгучи был принят на службу переводчиком с окла­дом 20 рублей в месяц.

К сожалению, нам очень мало известно и об этом первом переводчике корейского языка. В Государственном архиве Иркут­ской области сохранился рапорт капитана Рябикова от 21 июля 1871 года из станицы Козакевича на реке Уссури, в котором говорится, что в селе Никольском корейцы подали на Хан Энгучи жа­лобу, в которой обвинили состоящем при пограничном комиссаре переводчика корейского языка в том, что он берёт с иммигрантов деньги за содействие в более выгодном расселении. А 16 сентября 1871 года генерал-губернатор Восточной Сибири Синельников приказал военному губернатору Приморского края произвести следствие «и ни под каким предлогом не допускать его в корей­ские селения» [8]. Историк В.И. Вагин также упоминает, что Хан Энгучи был отдан под суд [9].

Несколько лет спустя, когда между Россией и Кореей были уже установлены дипломатические отношения, по наблюдениям на­ших соотечественников, путешествующих по Корее, отмечалось, что «особым почётом у корейцев пользуются люди, учившиеся у русских. Нельзя было не заметить … с каким уважением отно­сились к переводчику, бывшему с русскими и будто бы учившему­ся в русской школе; даже высшие чиновники с подобострастием жали ему руки и настойчиво приглашали к себе в гости» [10].

В конце 1867 года очередным начальником Новогродского по­ста (после капитана Чернавского и поручика Резанова) стал под­полковник Дьяченко. При приёме поста был обнаружен доку­мент, о содержании которого военный губернатор Приморской области И.В. Фуругельм 1 декабря 1867 года доложил генерал- губернатору Восточной Сибири: «Начальник Новгородского по­ста представил мне найденную им в делах Постового управле­ния корейскую грамоту, оставленную там до сих пор без внима­ния по неизвестности содержания её.

При переводе её ныне следующим в Хакодатское консульство коллежским секретарем [Сергеем] Трахтенбергом оказалось, что грамотой этой, получившей Высочайшее согласие правительства Кореи, даровано русским право посещать провинции Шан-юй и местным чиновником предложено оказывать им полное содей­ствие». К письму был приложен следующий перевод документа:

«…Русские желают проникнуть в провинцию Шань-юй и го­рода её, мало им известные. Принимая в соображение, что в этом ничего подозрительного нет, то им в сопровождении местных чиновников, можно разрешить проникать в провинцию и горо­да её для ознакомления; местные чины должны встречать их

с любовью, с тем, однако, чтобы им строго запрещено было про­никать вне пределов этой провинции.

На это получено было высочайшее согласие Царствование Тун-чжи, 4 год, 12 месяц.

Перевёл Сергей Трахтенберг» [11].

Нетрудно представить, какую сумятицу в рядах российских чиновников вызвало появление этого документа, открывающего радужные перспективы к установлению официальных отноше­ний между двумя соседними странами. Увы, перевод оказался, мягко говоря, неквалифицированным. Документ был отправлен в Петербург в Азиатский департамент, где драгоман 6-го класса, коллежский советник, опытный китаевед Д.А. Пещуров (1833— 1913) сделал новый перевод. Действительное содержание документа сводилось к следующему. Русские выразили желание до­ставить в губернский город бумагу. В этом нет необходимости. Надо оставлять русских на границе, а самим передавать бумаги. Русских приказано не допускать в пределы Кореи, их следует поставить об этом в известность. 4-й год Тун-чжи, декабрь 1865 или январь 1866 года [ 12]. По всей видимости, эта инструкция для ко­рейских пограничных властей была составлена в конце 1865 года в связи с визитом П.А. Гельмерсена, а те, в свою очередь, переда­ли её начальнику Новгородского поста.

Между тем ситуация вокруг Кореи начала принимать драма­тическую окраску. Русские дипломаты в Пекине получали сведения об организации французской военной экспедиции в Сеул, а 20 июля 1868 года посланник в Пекине направил государственному канцлеру в Петербург документ, в котором говорилось, что в конце 1866 года одновременно с французской экспедицией в Ко­рею было снаряжено некоторыми иностранными купцами аме­риканское судно «GeneralShermann». Помимо экипажей на ко­рабле находились несколько пассажиров: один француз, немного знавший по-корейски, вероятно миссионер, и молодой англий­ский миссионер Томас, имевший необыкновенную способность к языкам, также немного владеющий корейским. Томас очень хо­рошо говорил и по-русски. Русский посланник в Пекине сообщал, что американское судно было корейцами уничтожено, а все люди, находящиеся на нём, убиты [13].

Между тем иммиграция корейцев в Россию начала принимать драматические размеры. Летом 1869 года в Корее произошло крупное наводнение, а в ночь с 30 на 31 августа ударили сильные холода, уничтожившие практически весь урожай. Стране угрожал голод. В сентябре 1869 года начался массовый переход корейски­ми беженцами российской границы, и к 8 октября её перешло око­ло 1850 человек [14]. На увещевания начальника Новгородского поста подполковника Дьяченко, корейцы объявили, что скорее ре­шатся умереть с голоду, чем вернуться на родину.

Вот что писал по этому поводу в рапорте от 5-го февраля 1870 года военный губернатор Приморской области И.В. Фуру­гельм генерал-губернатору Восточной Сибири М.С. Корсакову: «Переход корейцев начался с последних чисел сентября. Сна­чала корейцы прибывали мелкими партиями, но в конце ноября вдруг перешло до 4500 душ. Переход их совершался большею частью через маньчжурскую границу, преимущественно ночью и в разных местах, так что пограничные караулы — корейские, маньчжурские и наши, по своей ограниченности не имели ника­кой возможности воспрепятствовать этому переходу. Впрочем, маньчжурские солдаты, по словам корейцев, заявляли свою дея­тельность тем только, что, пользуясь безвыходным положением последних, грабили их насколько возможно, отнимали одежду, деньги и даже женщин, а иных и убивали. Корейские же солдаты поступали ещё бесцеремоннее — убивали поголовно всех муж­чин и детей мужского пола, оставляя в живых только женщин. Но, несмотря на это, переход корейцев в наши пределы всё-таки про­должался и остановился только вследствие несчастного события, случившегося на нашем пограничном корейском карауле, о чём буду иметь честь донести отдельно» [15]. Об этом пишет и исто­рик В.И. Вагин: «Несчастный случай на одном из наших погра­ничных караулов приостановил переселение, хотя и не прекратил его. Мы можем только догадываться, в чём состоял этот несчаст­ный случай. Источник, который мы имеем в виду (речь, видимо, идёт о М.П. Пуцилло, судьбе которого посвящен отдельный раз­дел этой работы), отзывался о нём очень глухо» [16].

14 корейцев (7 мужчин и 7 женщин) пришли к русскому погра­ничному посту и остались ночевать в одном из его помещений.

Ночью солдаты стали приставать к корейским женщинам. Меж­ду корейцами и русскими солдатами произошла ссора, окончив­шаяся тем, что вооружённые солдаты перестреляли всех корей­цев, спаслась лишь одна женщина, получившая тяжёлые ранения. Следствие пришло к заключению в пользу русских солдат: корей­цы заняли караульное помещение силой, и солдаты были вынуж­дены выстрелами изгонять их отттуда.

Во втором случае корейцев заподозрили в похищении коро­вы. Офицер и группа солдат нагнали корейцев, поместили в яму, забросали хворостом и подожгли. Все корейцы сгорели. На этот раз следствие установило вину офицера, который был осужден на каторгу [17]. Эти и другие инциденты приостановили корей­скую иммиграцию, но не полностью.

Российские власти в лице военного губернатора Приморской области, отправились на корейскую границу в село Тизинхэ, дабы уговорить корейцев вернуться на родину. Однако корейцы ответи­ли, что предпочтут умереть в России от голода, нежели вернуться в Корею, где их всех ожидает смертная казнь. После такого реши­тельного ответа русская администрация не решилась выдворять корейцев и занялась их обустройством на русской земле.

27 марта 1871 года Государственный Канцлер Горчаков отпра­вил из Петербурга телеграмму генерал-губернатору в Иркутске, в которой говорилось: «Переселению корейцев не следует пре­пятствовать на сколько оно соответствует выгодам края. Каса­тельно расселения держаться принятого образа действий. В слу­чае разрыва между Кореей и Японией сохранять строгий нейтра­литет» [18].

Так развивались отношения между нашими странами на пере­ломе 1860 и 1870-х годов. На наш взгляд, общее состояние этих отношений весьма удачно отражено в депеше русского послан­ника в Пекине Государственному Канцлеру России от 14 июля 1871 года за № 21. Посланник писал, в частности: «В заключение долгом считаю присовокупить, что на вопрос мой, почему корей­ское правительство не хочет вступить с нами ни в какие сноше­ния, китайские министры ответили, что оно не хочет отступать от принятого им искони веков правила замкнутости, что хотя оно и не находится в официальных сношениях с нами, но знает имена пограничных чиновников и генерал-губернатора Восточной Си­бири, и что едва ли оно вызовет нас на какую-либо ссору.

Всё это привело меня к заключению, что пограничные сноше­ния наши с Кореей удовлетворительны, насколько это позволяет политическое положение этой страны; что неофициальные отве­ты, получаемые от корейских властей нашими пограничными вла­стями, заменяют официальные, и требовать настоятельно переме­ны этого положения было бы в настоящее время излишним, что вооружило бы против нас и сделало бы враждебным нам корей­ское правительство. Доброе соседство очень ценится всеми эти­ми жителями Крайнего Востока, и они дорожат им и исподволь подчиняются его влиянию. Если желательно развить торговлю, то можно в местностях близ границы заводить ярмарки в извест­ные времена года. Корейцы сами будут приходить туда покупать наши товары и продавать свои. Без сомнения, всё это сделается не вдруг, а когда они привыкнут к этим порядкам и таким образом отношения сами собой завяжутся. Многие найдут, что недостой­но столь великой державе как Россия держаться такой скромной политики относительно такой малой страны как Корея, но тогда нужно иметь всегда наготове войско и уже поддерживать все тре­бования силою оружия.

Наконец, я полагаю, что до поры до времени нам выгоднее смотреть на Корею как на страну, более или менее вассальную Китаю. В важных вопросах это нам поможет, потому что как ни говорят здешние министры, что китайское правительство не имеет никакого влияния на корейское, но добрый совет, им данный, ча­сто может иметь и свои последствия» [19].

Примечания

1.  См.: Пржевальский М.[Н]. Путешествие в Уссурийском крае. 1867-1869. М., 1937. С. 90-91.
2.  Там же. С. 92, 93, 95.
3.  Там же. С. 237-238.
4.  См.: Гельмерсен П.А. Заметка о Корее. Известия императорского русско­го географического общества. Т. VI. СПб., 1869. С. 202.
5.  См.: П.К. О маньцзах и корейцах. Известия императорского русского гео­графического общества. Т. VI. СПб., 1870. С. 20.
6.  Там же. С. 23.
7.  См.: Государственный архив Иркутской области (ГАИО), ф. 24, оп. 11/3, д.   24, к. 2636, л. 122.

8.  ГАИО, ф. 24, оп. 10, д. 202, л. 178, 195.
9.  См.: Вагин В.[И]. Корейцы на Амуре // Сборник историко-статистичеоких сведений о Сибири и сопредельных ей странах. Т. 1. Вып. И. СПб., 1875. С. 23.
10.  См.: Владивосток. 1890. № 1. С. 7.
11.  См.: ГАИО, ф. 24, оп. 11/3, д. 24, к. 2636, л. 116-117.
12.  Там же. Л. 148.
13.  Там же. JI. 134.
14.  См.: Вагин В. Корейцы на Амуре. С. 3.
15.  ГАИО, ф. 24, оп. 10, д. 202, л. 34-34 об.
16.  См.: Вагин В. Корейцы на Амуре. С. 4.
17.  Там же. С. 5.
18.  ГАИО, ф. 24, оп. 11/3, д. 24, к. 2636, л. 207.
19.  ГАИО, ф. 24, on. 1, д. 61, к. 1635, л. 12-13 об.

Источник: А. С. Селищев. «Русские и корейцы. Опыт первых контактов 1854 — 1884». Санкт-петербург, 2013 г.