Грустная история об одной корейской семье

Г. Хан (Островская)

Моя тетя жила в доме из шпал, пропитанных креозотом.

Как она туда попала?  Да они сами его и выстроили за железнодорожными путями вблизи вокзала города Уральска.

Анна Васильевна —  кореянка, девушкой переселенная в Казахстан с Дальнего Востока, теперь — учительница начальных классов,  и ее муж —  Владимир Петрович. Фельдшер на Скорой помощи.

Как же они радовались, построив этот дом!

Внутри дома было хорошо, светло и уютно.

Много комнат – всем места хватит! Даже под будущую ванную  в доме рабочего поселка была комнатка.

Много книг, журналов толстых  и разных, в том числе и Роман-газета,  валились с полок, этажерок, лежали на подоконниках, на комоде, просто стопками на полу пылились.

Большая кухня с овальным обеденным столом и высоко на стене – радио под фестончатой салфеточкой с  вышитой вишенкой в  нависающем уголке.

В доме трое своих детей: Гена, Нина, Таня, да  еще и частые гости: соседи, друзья, родственники. Во дворе небольшой вишневый садик.

Одно время держали кабанчика Борьку —  у тети Ани были большие надежды на облегчение ярма забот о  семье.

Но когда кабанчик превратился в  колбасу и другие заготовки,  моя трудолюбивая и оптимистичная тетушка, вернувшись с работы, обнаружила целый дом гостей, которые во главе с хлебосольным хозяином  пировали над уже опустевшими тазиками.

Больше опытов с «животноводством» не производили.

Муж тети Ани — Владимир Петрович очень скучал по Родине: выписывал журнал «Корея», играл на корейской дудочке, сидя на полу на специальном коврике.

— Однажды дядя Володя решил приобщить к корейской культуре моего брата — Шурика. Он переворачивал перед ним глянцевые страницы богато иллюстрированного журнала: вот как выглядит корейская природа, вот это — корейские народные танцы, вот корейский народ приветствует своего вождя на площади Пхеньяна… Глаза моего брата все больше округлялись, он затих и молчал.

— И только на ласковый вопрос дяди: «Ну как, тебе понравилось, Шура?» — потрясенно выдохнул: » А люди-то какие…» — Дядя расстроенно покачал головой, а потом рассмеялся и пошел рассказывать о своем неудачном опыте тете.

****

Тетя Аня, заменившая моему отцу мать, погибшую  почти сразу после катастрофы «переселения» в Казахстан, умерла от рака легких, когда ей не было и пятидесяти.  Моя мама сказала: «Мученически жила и умерла, как мученица. Где же  жизнь?..»

Умерла от рака и ее внучка, жившая тут же – Леночка.

Леночка была постарше меня – спокойная, красивая девочка.  Тетя  отправляла нас  погулять на Ленкину ответственность: мы покупали на стороне вокзала вафельные хрустящие трубочки с жирным сладким кремом и лениво плелись домой под неподвижным казахстанским солнцем по высокому и бесконечному пешеходному мосту над путями.

Она умерла, когда ей только что исполнилось шестнадцать —  успела закончить школу.

Моя двоюродная сестра Нина, мама Леночки, тронулась умом, не могла сама уйти с кладбища, все возвращалась на могилу, и ее несколько месяцев лечили в психиатрической больнице.

До конца жизни это расстройство так и не прошло. – Нина может в разговоре вдруг заговорить стихотворным слогом вперемежку с цитатами, то всплакнуть, то рассмеяться – над своими же шутками, и в течение десяти минут невзначай несколько раз перейти с русского на английский и обратно (по специальности она учитель английского языка).

Моя мама тогда говорила, что-де Леночка могла заразиться от бабушки: поила из своей чашки, могла ложечку детскую невзначай облизнуть…Тогда случаи заболевания раком не были еще так часты, и природа рака была для обычного человека пугающе -непроясненной.

Но затем умерла от рака и Таня, тети Анина дочь, а теперь и  Нине поставили тот же диагноз.

Только мужчины успели умереть от другого: дядя Володя через год после смерти жены скончался от тоски по ней (официально – сердце), инвалид Гена – от инсульта.

Гена неудачно спрыгнул со стула после прочтения детского стишка, годика четыре ему было.  Затем ему  так же неудачно сделали операцию. Затем вторую . И дальше, дальше…Нога с каждой операцией становилась короче, кость стала гнить,  Гену мучали страшные боли. Его возили в Курган, к Елизарову – не помогло.

Мой двоюродный брат был очень добрый, интеллигентный.  Ходил с палочкой, в берете и плаще. Проходя мимо меня, молча гладил по голове, совал конфетку.

Обычно его можно было найти на кровати в маленькой комнатке: читал лежа, закинув руку за голову —  среди нагромождения книг, газет, журналов.

Взрослому мужчине надо жить, работать, любить – хоть он и инвалид.

Он много читал, отлично играл в шахматы.

Гену выучили на сапожника.

Потом Гене нашли «согласную на инвалида» корейскую невесту – в  Чимкенте.  Жена была недоброй,  из другого теста, не как в  родительской семье.

Гена начал пить.

Потом Гена вернулся – пьющий, опустившийся, ни на что не годный.

Когда я узнала, что Гена умер – сердце сжалось так больно, и слезы полились так отчаянно – что отзвук этой смерти и этой страдальческой жизни заставляет плакать и сейчас.

Я начала с того, что корейская семья тети Ани — семья репрессированных переселенцев с Дальнего Востока — жила в собственном доме из шпал, пропитанных креозотом.

Они гордились, что выжили, выучились и построили в чужой земле собственный семейный дом.

Теперь известно, что креозот – сильнейший канцероген.