Александр КАН. НЕЖНОСТЬ (рассказ)

Александр КАН

Памяти Владислава Хана

Каждый из нас предан. Кому-то. Или кем-то.
Ф.М. Достоевский

1. Девушка Тссс

Как же мне быть, когда ты только что родился, растешь, делаешь свои первые шаги, и вдруг обнаруживаешь, что рядом с тобой сестра, да еще старшая, значит раньше тебя родилась, на несколько лет, значит давно уже, с недовольным видом за тобой наблюдает, очевидно, все ее в тебе раздражает, фигура, форма головы, цвет волос, движения, манеры, повадки, и вдруг она не выдерживает, бешеная, срывается и кричит: иди, спрячься в туалет, урод, сейчас мои подруги придут?!.. Нет, они в туалет ходить будут, тогда в чулане исчезни… Так ведь там одни только ведра с вениками и вмещаются, возмущаюсь было я. Не важно, стой, что тебя никто из подруг не видел и прижмись к стене, пока они не уйдут, а выйдешь, или вывалишься, ни дай Бог, прибью вот этой самой шваброй или ведром! Что же мне было делать?!

И ты, делать нечего, влезаешь в этот чулан, держишься за кривые стены, косяки и трещины, чтобы не выпасть, ни дай бог, из этой стены, словно замурованный, а то ведь действительно прибьют, так ведь сестра сказала! Интересно, все ли сестры такие мымры, злюки и гадины, поневоле ругаться научишься, и в этих печальных размышлениях, да причем в самом начале своей жизни, проводишь чуть ли не целый день, потому что про тебя забыли, нет человека, нет проблемы, так старшие, говорят… И ты в своем упорном стоянии все-таки не выдерживаешь, приседаешь на слабых ногах, в этом узком пространстве, метр на метр, да еще и засыпаешь, и снится тебе нечто странное…

Что ты идешь внутри этих стен, как внутри воды, ну такой мягкой, что ли, шелковистой воды, сотканной из материи, которая даже немножко колется, и видишь вокруг себя таких странных людей, которые, кажется, даже знакомы тебе, которые ходят, бродят вокруг тебя, даже тебя приветствуют, машут издали, и там отец, бабушка, другие родные и близкие, уже из этого мира ушедшие, и вдруг ты встречаешься с девушкой: здрастьте! Ах, здравствуйте! Я хочу Вам что-то сказать… А она тебе: Тссс! Что, Тссс?! Как это понимать? Меня зовут девушка Тссс! Вот как? А почему? – смотрю на нее, на куклу похожа, с серебристыми волосами, голубыми глазами, или на фею… А потому что на меня всю жизнь цыкали, и вот зацыкали! – вдруг говорит шепотом Тссс. – Всю жизнь, только скажу что-нибудь… Тссс! Тссс! Тссс! Заткнись, тварь безмозглая!! Тут я и вздрогнул, никак не мог привыкнуть к ее грубым выражениям и ангельской внешности. Вы понимаете? Очень хорошо понимаю! – киваю я – Меня тоже всю жизнь затыкают! Сестра! Вот, как видите, в чулан заперла, в связи с гостями! Что мне делать, даже не знаю!!

Да, какая у вас отвратительная сестра! – соглашается Тссс. – Ладно, если чужие люди, в школах там, детских садах, в местах общественных… а когда родная сестра? Это хуже некуда!! Поэтому я даже не знаю, как с этим дальше жить! – отвечаю я. – Может, посоветуете? Я однажды у одного писателя вычитала и это стало девизом всей моей потусторонней жизни! – отвечает она. Может, подскажете? – с надеждой спрашиваю я. – И моим девизом станет! Да, пожалуйста! – улыбается тут девушка Тссс. – Надо друг другу помогать! Сейчас, вспомню! И пока она вспоминала, пора мне сказать: что зовут меня Саша Ли, и всегда меня спрашивали: Саша ли ты, Саша Ли? Видите, даже имя мое выражает сомнение!

Вот, говорю! – вспомнила наконец девушка Тссс: Слушайте!

«Тот факт, что нет ничего, кроме духовного мира, отнимает у нас надежду и дает нам уверенность!» Вот как гениально сказано! Не правда ли?  Но сразу не доходит, надо постепенно вникать! Но могу подсказать… Мудрость отнимает у нас надежды, чтобы мы никогда ни на кого не надеялись, в смысле, на людей, а только на себя, на свой духовный мир! Понимаете, в чем суть? Кажется, да! – улыбнулся Ли и даже посветлел, причем, очевидно, впервые в своей жизни.

С тех пор Ли стал общаться с девушкой Тссс, которая жила в этих стенах много-много лет, и начиналось это всегда так… Ли подходил к какой-нибудь стене, полный обид, которые всегда получал от людей, правильно, Тссс, и приставлял горячий ли, потный лоб к холодной стене, вздыхая: как же мне плохо! как мне все это надоело! А девушка Тссс его вскоре успокаивала, и обнадеженный Ли при расставаниях всегда свою спасительницу спрашивал, а как же мы, Тссс, с тобой, в следующий раз увидимся? Вот так же! – говорила она. А если я в другом месте буду, другом городе, например! – выказывал сомнение Ли. Глупенький! – опять успокаивала она. – Разве ты не знаешь, что все Стены – Стена! И живу я с тех пор, как появилась в мире стена, не важно где и какая! Представь себе, как много мне лет! О, да, даже страшно себе представить!

Так они и жили, он, Ли, наивный и обстоятельствами замурованный, и буквально замурованная, мудрая Тссс. И Ли понимал, хоть и маленький был, как бы незрелый, что на самом деле это люди вокруг замурованы, хоть и двигаются, и может, чем больше двигаются, тем больше они замурованы. А его любимая Тссс, в своей неподвижности всегда свободна и мудра! И когда Ли заканчивал школу, он на выпускном вечере, когда одна девушка, в которую он влюбился, никакого внимания на него не обращала, опять, позабыв про все, нервный и впечатлительный, приложил свой горячий лоб к холодной стене, остудить свои мысли и чувства, и вдруг услышал знакомый до боли шепот: Бедолага, ты опять мучаешься? Ты забыл?  Тот факт, что нет ничего…. Кроме духовного мира – вспомнил он. – Отнимает у нас надежду, но дает нам уверенность! Правильно, дорогой! – прошептала царица Тссс. – Так что не грусти! Всегда увидимся! Ибо…

«Все стены – СТЕНА!» – продолжил Ли и засмеялся от счастья, обнимая стену бесполезными руками как свое сокровище, как мог бы обнять самого близкого себе человека, а проходившие мимо одноклассники, конечно, присвистывая, с хрустом закрутили пальцами у висков, издеваясь за ним, словно сверлили, безмозглые, там себе какие-то дырочки.

3. Отчество

Знаете, много после, с возрастом я стал понимать, почему сестра моя так хотела стереть меня с лица земли, почему вообще была такая злобная, мелочная, безо всяких объяснений, просто фурия, да и только! Дело в том, что мать моя училась в Питере, в университете, на химфаке, где встретила моего отца, посланного государством туда учиться. Когда они закончили, отец мой Ли Хо Ын, имя значит такое, забрал с собой молодую жену и увез ее домой, на родину, в Корею, в Пхеньян. А спустя год, когда я родился, бабушка моя вызвала нас к себе в Казахстан, в Алма-Ату, как бы к себе в гости, и уговорила ее остаться здесь навсегда за полным отсутствием перспектив дальнейшего проживания в Северной Корее. Мать моя, судя по всему, женщина инфантильная, долго не думая, в Алма-Ате и осталась, а что будет с отцом, со всем нами, нежными, нервными, чувствительными и ранимыми, братом и сестрой, не особо подумала. Ну хорошо, что там происходило с сердцем, душой, памятью юного человека, никого как обычно не волновало, и первым делом обе женщины, мать и бабка, обе значит одинокие, неласковые, грозно взялись за сестру, стали воспитывать ее, как ты живешь, что там в школе у вас, с кем гуляешь, перед кем попой крутишь, почему платье такое короткое, почему коленки видны, в общем изводили ее как могли, после школы обязательно карманы проверяли, курит? пьет? да с мальчиками! ужас какой!!

Раз ее исправно давили, утюжили, месили, практически каждый день, то конечно, ей надо было гнев свой или ярость на ком-то вымещать, и тут конечно я под рукой оказывался… а кто ж еще? Вот почему такая необоснованная ненависть у нее была, злоба вселенских масштабов, мне же меньше доставалось, я же мальчик, баловник, мать меня любила, бабушка тем более, а сестра напротив, в отместку, изрубить на куски хотела… В общем, судьба меня пока жалела, если не считать жестоких дворовых мальчишек, пока речь не дошла до моего отчества… Отчества? Да отчества! А какое у меня было отчество?

Дело в том, что отца моего звали – повторяю! – по-корейски Хо Ын. И когда мне исполнилось 16 лет, я пошел получать паспорт. Там-то и вышел первый казус, когда встал вопрос, какое у меня будет во взрослой жизни отчество. Если отца вашего зовут Хо Ын, старательно объясняла мне паспортистка, то получается, что будете вы у нас Хо-Ын-овичем или просто Хуинычем, добавляла она и, словно подбадривая, хитро мне улыбалась. Вы хотите?! Чего? Такое отчество! Вряд ли, наверное! – сама же и отвечала.  И я подумал-подумал и, конечно, малодушно отказался, остался в паспорте у меня прочерк: нет отца, значит, никогда и не было! И вот когда я поступил в московский технический вуз, сдал необходимые документы, когда получил студенческий билет, зачетную книжку, учебное расписание, в общем, настоящий студент, когда все расселились, стали друг с другом в общежитии знакомиться, общаться, конечно выпивать, вдруг все узнали, что отчества у меня-то нет, точнее есть, но такое постыдное… а какое-какое? Говорить даже стыдно! Только шепотом… Хуи… Хха-ха-ххаа! Дальше хохот без устали и остановки, кто бы ни услышал! И что с этим делать? Это же будет позор, если кто узнает…

Стали на меня коситься, словно я предатель какой-то, бомбу под здание института подложил, или рога растут на голове. В общем, собрали комсомольское собрание. Повестка дня была одна. Что же делать со студентом Каном, точнее с его «распрекрасным» отчеством?! Какие предложения будут? – обратился ко всем староста курса Федор Голованов, нервно стуча по трибунке пальцами и нахмурившись.

– Хуиныч как-то не звучит! – вдруг сказал староста одной из наших групп Леша Постников, еле сдерживая смех. – Словно обладатель его извиняется за свое несуразное отчество, опуская глаза. Видоизменить бы надо слегка… чтобы гордо звучало!

– Ну и как, например? – заинтересовался Федор.

Наступила пауза.

– А может, Хуууяякк-ыч? – вдруг предложил Постников. – От слова Хуяк! Звучит гордо, даже скандально, с вызовом!!

– Вы, чего, издеваетесь, что ли?! – заорал тут Голованов, стуча кулаком по столу. – Какой на хрен Хуякыч!?!

– Да сам ты издеваешься, Федя! – возразил кто-то из зала. – Тебе то хорошо, у тебя то какое И.О.? Великое… Федор Михайлович сам, а парню что теперь делать?!!

В общем, так ни к чему и не пришли, решили между собой мирно, при людях, с заговорщическим видом называть Ли Сан Санычем. А вот самому Александру, если по секрету, вдруг понравилось быть Хуякычем! Представляете? А почему? Да потому что Хуяк тут и точка!

Вот когда стройотряд все к лету выбирали, этот его хулиганский, шальной интерес и проявился! Предлагали всем стройку, кошары, коровники строить, настоящая мужская работа. Но Ли съездил в пробный рейс для студентов-проводников, причем с соседом, за компанию, и заболел поездами. Чем-чем?! Поездами!!! Ну чем тебе эта работа понравилась! – опекал его с того самого знаменитого собрания Федор Михайлович, словно за всю Россию извиняясь и ее поправляя. — Ты вот скажи?! Работа ведь нервная, грязная, с криминалом сталкиваешься, бессонная, пить-курить с утра, с алкашами всякими, совсем не здорово…

– Да причем здесь пить-курить?! Мне понравилось Мелькание, Федь, понимаешь?! А все остальное не важно!

– Не понял! Что за чепуха, какое еще мелькание?!

– Ну как бы тебе объяснить? Что там за окном стоит непоколебимо СТЕНА МЕЛЬКАНИЯ! – пытался объяснить Саша Ли.  – А здесь в вагоне тишь да гладь, и ты хозяин этого мира, ПРО-ВОД-НИК, находишься между этими мирами! Посю- и потусторонним! Понимаешь, Федя?

– Не понимаю, – честно признавался Федор Михайлович, несмотря на свое великое И.О. В общем в СОП меня запишите! – не стал ему больше ничего объяснять студент Ли. – Я вас как истинный Хуякыч прошу!! – добавил по-доброму, подмигивая Леше Постникову, предложившему это отчество. – И стукнул кулаком по столу, со всей своей силы. – Разговор на этом окончен! Хуяк тут и точка!!

3. Проводник

Значит, повторим, первостепенно важное! В пробном рейсе нашего героя Сашу Ли поразило четкое разделение двух пространств: внешнего, застенного, заоконного, или летящей свистящей пестрой полосы, с обрывками скачущих проводов, телеграфных столбов, густой листвы, домиков с печными трубами, лужаек, коров, прудов, купающихся детей – бултых и под воду! – облаков и прочего, прочего, в которое порой хотелось броситься и раствориться, а иногда раздробиться на мелкие полоски и кусочки, клочки, превратиться в пыль, или напротив, да, отгородиться, закрыться прочной стеной вагона с окнами, глядя в которые ты ловил себя на щемящем ощущении, что ты можешь выброситься в открытую дверь, даже в окно, прекращая свое зачастую тревожное, вечно дырявое, бессмысленное существование, но ты… ты … да, ты этого не сделаешь, преспокойно попивая чай у окна, в полном уюте и безопасности, радуясь обывательскому покою, уносившему тебя в прекрасную синюю даль.

И вот Ли, когда попал в уже служебный вагон, немедленно приступил к своим служебным обязанностям, можно сказать, с аппетитом: вежливо собирал у пассажиров билеты, складывал их в проводницкую пухлую папку, записывал или запоминал станции, до которой пассажир будет ехать. Затем разносил постельное белье, свежее, похрустывающее, прекрасно пахнущее, после чай со сладким рассыпчатым печеньем по просьбам, после, если надо, подметал выданным ему веником, пыльные тамбуры, коридор, пустые купе. Потом присаживался, передохнуть, мимо проходили пассажиры, девушки ему зазывно улыбались, Ли иногда по-хозяйски провожал их, вот однажды вышел в тамбур за ними, скорей по инерции, и обнаружил странное…

Девушка висела на двери, зацепившись воротом куртки за верхний угол. Ой! Ой! – кряхтела она, болтая короткими ножками. Кто ж тебя повесил, Дюймовочка? – спросил хозяин вагона проводник Ли. – Снять тебя или так оставить? Конечно снять! – замахала ручками, ножками, девица. Ли схватил ее за подмышки и, приподняв, бережно на пол опустил.

Ух, спасибочки! Хулиганы, мать их! Вся промерзла в тамбуре! – объясняла она визгливым голосом.

– Пойдем согреешься у меня! – Уже по-братски или по-отечески предложил Саша Ли, привел девушку в купе, посадил у окна и пошел наливать чай. Принес, поставил стакан с горячим чаем в подстаканнике: «Пей, пожалуйста!» Она выпила, надкусила печенье, огляделась. Тут проводника попросили помочь пассажиры, Саша вышел, позже вернулся, девушка сидела уже разомлевшая, напившись чаю, и кажется, засыпала. А как тебя зовут? – спросил ее Ли. – И где твой вагон?

– Алла! – сонно произнесла, зевая Алла. Алла не знала, где ее вагон, билет ведь у старшего остался…

– Это который тебя повесил?

– Угу! – совсем закрывала глаза странная девушка.

– Пойдем, в служебке у меня поспишь! – предложил наивный проводник Ли. Привел, и она сразу легла на нижнюю полку и заснула.

Дюймовочка! Кого же он мне напоминает? – подумал Ли, опять выходил, туда, сюда, чай, белье и прочее, прочее. Присел, встал, вышел в коридор, тамбур, вернулся, полный желания действовать. Тут мужик какой-то огромный заглянул.

– Ты тут девушку не видел, проводни-чок? На дюймовочку похожа?

– Нет! Точнее да! – вспомнил Ли. – Здесь была…

Вышел, открыл дверь в купе, там лежала уже полуголая, разомлевшая, нескромно раскинув руки и ноги в стороны, Алла.

– Вот оно, как! – усмехнулся великан, на голову выше проводника. – Приготовилась, значит? А ты пошалить решил с малолеткой?

– Чего-чего!? – разинул рот т удивления проводник Ли.

– Ну-ка пойдем со мной! – схватил за шкирку его здоровяк, выводя в тамбур. Вздохнул, затем одной рукой к стене прижал, другой внешнюю дверь зачем-то легко открыл, без ключа. Сразу хлынул сквозняк, пыльный ветер в лицо, хулиган схватил зачем-то проводника за рукав.

– Ну что, проводник, помелькать не желаешь, вместе с мельканием?! – забасил хулиган, словно зная о первом впечатлении Ли, когда он попал в поезд.

– Нет, не надо!! Отпусти, пожалуйста! – застонал Ли, он действительно боялся мелькания.

– Ты чего ее трогал? – не унимался тот, словно искал любой повод пристать.

– А ну оставь его, козел!! – вдруг подбежал к нему какой-то парень и приставил финку к горлу. Тот осторожно его отпустил, поднимая руки и вытягивая шею, Саша пригляделся. Ба, так это был их староста Федор Михайлович Голованов!

– Федор, ты откуда?! – вскрикнул Ли и неожиданно захохотал, то ли то радости, то ли от возбуждения.

– Сумасшедший, что ли? Чуть не убили, а он хохочет! – хмыкнул Федор.

– Тебя оберегаю, дурака! – невозмутимо пояснил он и опять взглянул свирепо на хулиганов, в тамбуре уже стояли Дюймовочка, и ее какой-то новый приятель. – Да как он дверь тут открыл?

– Не знаю. Может просто закрыть забыли?

– Просто?! Ты-то куда смотришь, проводник?! А вы… ну-ка, пошли отсюда, на…!! – свирепо заревел Голованов всей троице, и те, как ни странно, послушно засеменили на выход.

4. Отец и дочь

– Федор, ты как здесь оказался?! – крепко обнял Саша Федю, похлопывая его по спине.

– Я здесь на другой платформе садился с дочкой в электричку. Хотели на кладбище к матери, в Звенигород, съездить и вдруг тебя заметил! В таком качестве первый раз тебя вижу! …

– А где дочка?

– Щас приведу! В соседнем с доброй женщиной оставил!

– Так веди!! Поедем, покатаемся! У меня купе свободные есть! Сегодня пассажиров мало…

– Ну-ну! – забурчал с удовольствием Федор, опуская глаза и краснея, словно это и хотел услышать, но стеснялся сказать. – Щас я мигом!

Выбежал, а Ли пошел купе выбирать. Вот в ближнее от его служебки уселся, огляделся, потом чайник, чашки принес, печенье и прочие угощения. Даже водка початая оказалась, за встречу с дорогим гостем выпить не грех, бутылку и рюмки принес. Тут и Федор вошел.

– Вот познакомься, доченька моя!

Ли посмотрел, девочка перед ним, цвет волос каштановый, кожа белая, взглянула и черные глаза опустила, стоит и молчит, рыжего мишку обняла, пятки вместе, носки врозь…

– Стесняется меня, наверное! – сказал Ли, сам же и пояснил, и на правах хозяина предложил. – Давай, Федор, за встречу! По маленькой! А дочке горячий чай с печеньем нальем!

Выпили и Федор начал говорить.

– Саш, здесь у меня дело такое! Я, ты знаешь, с женой сейчас не очень. Она учебу дополнительную мою в нашем Зелеке не понимает. Деньги надо зарабатывать, говорит! Бабло! И мы с ней постоянно ругаемся на эту тему! Студенчество себе, мол, устроил! Новую молодость! Говорит. Вино пьешь, девок сладких обнимаешь! Давай еще! Между первой и второй!

– Папа, не увлекайся! – дочка вдруг строго сказала.

– Во, видишь, все за матерью повторяет!

– Ладно, я тебя прошу, Катенька, на правах хозяина, проводника. Чуть-чуть!

И они опять выпили.

– В общем, бабло, бабло! Мы с ней раньше на одном заводе работали. Да и сейчас… Но она в отдел продаж перешла! Придумали, беспилотные летательные аппараты изобретать! Но для чего, как ты думаешь?!

Пауза.

– Для чего?! – не выдержал Ли.

– В общем, сам знаешь, для многого, для перевоза, переноса, для сражений, боев и выстрелов, используют, а они придумали, для ублажения женщин, представляешь себе?

– Нет, – честно признался Ли. – Это как это!?

– Сейчас! Пойдем покурим. Катька, ты сиди здесь!

Вышли и прошли в тамбур, закурили.

– Как летающие любовники!! Представляешь? – Федор мрачно произнес, словно объявил о конце света. – Женщина, заказчица или потребитель, сама им управляет, в смысле на программу ставит, и он… этот ЛЛ сам в нее врывается, вонзается, ублажает, возбуждает, с определенным ритмом, скоростью и моментом взрыва…

– В смысле семяизвержения?

– Да, да, да! Представляешь, докатились! А бабы все хихикают! Дожили… Кино и музыку, подходящие, можно настраивать! В общем, для баб полный кайф!! И нервов никаких! Сейчас спорят, кто первым их них этого ЛЛ придумал! Кто автором станет? Потому что заказов уже куча! Деньги рекой текут! Римма, так ее зовут, конечно себя заявляет! Кто выиграет суд, по авторским правам, тот неслыханно обогатится!!! Представляешь, что творится! Все из-за этого… «любовного проекта» с ума посходили! Плюс фактор женского одиночества, конечно!  А меня презирает, за быдло считает! Слушай… а куда мы приехали?

– Просто остановка! – сказал Ли, тоже глядя в окно, а вокруг стемнело. – Даже выйти можно погулять!

После дверь открыли, и Федор за дочкой побежал.

Спустились все втроем, белое поле вокруг, наверху огромное небо, грустная луна, и звезды сияют.

– Смотри! Смотри! – вдруг закричал Федор, пальцем в небо показывая.

– Что? Что, папочка?

– Видишь, вон там, Я, а рядом Ты!

– Где? Где?!

Ли тоже поднял голову.

Звезды сияли, так густо, словно россыпью их разбросали по ночному бархату, что можно было различить и чьи-то силуэты, лица, глаза, кто что увидит.

– Да вон же, я говорю! Видишь, Ты и Я?

– Да вижу, вижу наконец, папочка!

Ли тоже взглянул, может и мне достанется? И увидел – вы не поверите! –  девушку Тссс, давно не виделись, дорогая, прямо под куполом неба висела и отплясывала…

– Тот факт, что не ничего кроме духовного мира…!!

И подмигнула, а поезд прогудел и качнулся.

– Пошли обратно, а то отстанем! – Ли спохватился, очнулся от своих мечтаний, стал подталкивать по лесенке отца, потом девочку, после сам залез, и тут же поезд тронулся.

Стал запирать дверь, и вдруг Катя воскликнула: «Смотрите, смотрите, люди бегут!»

И все увидели, как по полю бегут те самые хулиганы, от которых Федор Сашу спас, – девушка и двое ее друзей или сообщников, лица, руки были вымазаны в крови, кто-то поранен, что ли, причем все бежали от поезда, словно что-то там натворили, может, избили ограбили или, ни дай Бог, кого-то убили. А за ними бежали милиционеры, кричали, свистели, даже стрелять начали.

– Да закрой ты дверь! Чего там на шпану мерзкую смотреть?! Ненавижу эту мразь! – скомандовал Федор.

– Ничего я про тебя, Федор, не знаю!! – вдруг Саша вздохнул, не впервые заметив ненависть его к этим хулиганам.

– Сейчас я все про себя расскажу! – понял Федор, хлопая его по плечу, и все пошли в купе, чай пить и дальше друг с другом знакомиться.

5. Федор Голованов

– Я, понимаешь… – сел Голованов за стол. – К этому моменту крым и рым прошел и мне не учиться надо, а учить…. Сначала я был страшным лихим хулиганом, грозой района, пугал, избивал и грабил, сил было много и наглости, казалось, все переверну, кого хочешь сокрушу… Вот и попал в колонию для малолетних. Там мне и показали жизнь, какая есть и какие у кого законы и повадки… Вот эта троица, думаешь, как устроена?

– Как? – с удивлением переспросил Ли, даже и не подозревая о том, что какая-то компания может быть как-то устроена.

– Они посмотрели на тебя, новичок, нерусский, значит, студент, в общем обмануть тебя дважды два, на счетчик за бабу, дюймовочку, поставить… Знают же, что у проводников деньги водятся, вот и положили на тебя глаз, хотели тебя хорошенько запугать, чтобы после доить и ехать бесплатно… Понимаешь?!

Саша с ужасом кивнул.

– Вот я их остановил, особо не церемонясь. А последняя сцена с их побегом лишнее тому доказательство! Очередного лоха, наверное, обули, избили, надеюсь, что не убили! Понимаешь меня?

– А что дальше было, Федь, после тюрьмы?

– Утихомирился я, отчим объяснил, что впереди у меня целая жизнь, что не надо мне в тюрьмах сидеть, что ничего там хорошего быть не может, что там одна кровь, грязь и слизь, в чем я сам убедился… Вот срок подошел и отправил меня Семен Аркадьевич в армию, договорился насчет ВДВ, военком одноклассником был, я пошел, а сам он в тот же год погиб на стройке, несчастный случай, я подумал еще тогда, как бездарно у нас всех жизнь устроена, умный добрый мужик, из пасынка сына родного хотел себе сделать, и погиб под краном, раздавило плитой, в лепешку, не стало у меня друга и отца… И впал я в тоску беспробудную, вижу, что смысл теряется, Смысл Жить и бухать стал, бухал и бухал… Пока не встретил жену, Римму, летом, на танцах, это она меня на завод притащила, дочку родила, пить перестал, смысл как бы появился. Тем более такая девочка родилась, нежная, красивая, белокожая, робкая, кто ни скажет ей что, тут же румянец, я тогда еще подумал, вот мой СВЕТ, ради нее буду жить, надо работать, буду пахать, надо учиться, квалификацию повышать, поучусь, вот меня и отправили в наш институт…

Но тут перестройка началась, мать ее… и все словно с ума посходили, и жена моя тоже… А я еще по колонии знал, что деньги это такая хрень и фигня, когда передачки посылали, чего за них только ни делали, одни подхалимства среди людей, лизоблюдство, унижения, даже на колени вставали и так далее…. И вот стали с женой часто ссориться на почве денег, но я терпел, терпел, ради дочери, и сейчас терплю, все для нее. Кто обидит, просто убью!! А мать ее все примеры ставила, надо быть успешной, хочешь артисткой быть, выступай, хочешь художницей стать, опять выступай! Перед публикой в смысле! А она от рождения тихая такая и скромная родилась! Верно, в меня! Правда, Катя?

– Ну папа! – ей не нравилось, что про нее говорили, глаза отвела и опустила.

– Мать говорит: «Успех! Будет успех – будут деньги!» Ой, опять остановка! Белое Поле опять! – смотрел в окно Федор. – Пойдем подышим!

Саша опять внешнюю дверь открыл. Все стали в поле смотреть, потом в небо, там опять сияли звезды.

– Ну-ка, Катька, посмотри на звезды! Видишь нас? – усмехнулся Федор, держа дочь за руку. То ли игра у них такая, подумал Ли, то ли так.

– Нет, пока я не вижу! – отозвалась она.

– Ничего, еще появимся! – улыбнулся Федор. – Какое же это небо, если без нас? – засмеялся он.

– И какой же это мир, если без нас? Правда, папа?

– Правда, правда! – согласился отец с удовольствием и вдруг вперился вдаль.

– Ой, смотрите, опять бегут…

– Кто?!

Там вдали, в сумерках, опять бежали какие-то люди, и за ними гнались, свистели, орали, как прежде.

– Неужели наши «старые знакомые»? – вглядывался Федор.

И вдруг люди стали пропадать, словно проваливаясь в болоте, или в землю вонзались, по колено, по пояс, вот по шейку совсем, руки к небу тянули, изо всех сил, и вдруг, исчезали, один за другим. Ужас! В земле исчезали, причем с головой.

– Невероятно!! – воскликнул проводник Ли. – Что это означает?

– Это означает, – вдруг задумчиво произнес повидавший Федор, глядя на исчезновения, – что земля мудра, терпит кого-либо, а потом убирает, засасывает, мол, нечего тебе по мне ходить…

– Ты уверен, Федор… Михайлович? – удивился Ли – первый раз такую мудрость про землю слышу.

– Абсолютно! Пошли в вагон, прохладно уже! – съежился Федор, обнимая дочку за плечи.

Там в купе сели за стол, стали согреваться, чай, водку опять разлили, вот и музыка заиграла.

И Марыля Родович тут по радио запела:

«Сядь в любой поезд, будь ты как ветер, и не заботься ты о билете…»

– Обожаю эту песню!! Словно по заказу! Ну что выпьем, друзья? За простые радости нашей жизни!! Чтобы вечно так жить!! Правильно, Дочь? – предложил Федор и махнул стакан, захрустел огурцом, и все, довольные, под его взмахи, хором запели вместе с любимой певицей.

– Кстати говоря, насчет чтения хочу сказать! – возобновил разговор Федор, когда закончилась песня. – Я тогда неверно тебе сказал, что ничего вообще не читал. В детстве мифы Древней Греции как многие школьники читал. Запоем! – говорил после возбужденный Федор. – Больше всего запомнил миф о Персее, как он голову Горгоне Медузе отрубил! Помнишь?

– Ну, конечно! Я тоже увлеченно читал.

– Так вот насчет Достоевского, ты подскажи мне, что лучше прочесть? Одну вещь и на всю жизнь, на другое времени нет! Чтобы высокое представление иметь! А то прямо стыд берет! С таким именем и тезку не читал! Ты ж меня чуточку уже знаешь?

Ли подумал и вздохнул.

– Я бы посоветовал тебе, Федор Михайлович, прочесть «Вечного мужа»! Тебе очень близко будет! Но вещь не короткая…

– Ладно, прочту! Тем более, с таким названием! Ну что, выпьем за вечного мужа!!

– Вряд ли это хороший тост, Федор! Прочтешь, сам увидишь! – засомневался Саша Ли.

– Ничего! Сейчас все тосты хороши! Пока у меня такое бодрое настроение! Ну что, вперед? – поднял рюмку и оба чокнулись.

А Катя опять опустила глаза, криво улыбаясь, словно ей не нравилось эти тосты, эти речи, это застолье про родителей: то ли матери стеснялась, то ли отца. И почувствовав взгляд проводника, тут же в темное окно посмотрела. И увидела в отражении только себя…

6. Похмельное, или любимые призраки

ПРИЗРАК ПЕВЫЙ: Бывает, замрешь в похмелье, просто похмелье или похмелье от жизни, от повседневности, и вспоминаешь свое прожитое, кого встречал, иных уж нет, а те далече… и конечно, любимых призраков, с которыми сразу и появился на свет, отца например, оставшегося в Корее, о котором Ли часто думал, часто его себе представлял, так часто, что научился его вызывать и с ним разговаривать, и он всегда задавал один и тот же вопрос, что папа, случилось, когда ты пришел домой, вечером, после работы и обнаружил, что нас больше в доме нет, не в гости мы поехали, в Алма-Ату, к бабушке, а вообще нас больше не будет, потому что ни одной дорогой сердцу вещи не осталось, фотографии например, это всегда видно, непреложно и безнадежно, со стола, со стен сорваны – Что, Папа? И он отвечал, научился отвечать, потому что они часто репетировали, и сын как безумный режиссер, повторяй, отец, снова и снова, будь мужественным отцом и он научился быть мужественным, он всегда начинал с того, как каждый день после их исчезновения пил соджу, корейскую водку, перестал ходить на работу, сестра,  родители, сразу об этом узнали и вообще об их бегстве, и заболели они, слегли, сначала отец, потом мать, переживая за него, и когда прошло два месяца, умер отец его, то есть его дедушка, от инсульта, как мать рыдала, о, как рыдала, и неподъемная, слегла, раньше хоть бегала все, что-то делала,  по хозяйству, все успевала, и еще через месяц умерла она от сердечного приступа, а отец все пил и пил, даже не смог похоронить, родителей, стыд и позор, не в силах оторваться от водки…

И тогда пришла сестра, добудилась его, обмыла ледяной, из ручья, водой лицо, дала опохмелиться и закусить, сказала следующее: так нельзя брат, мы можем исчезнуть, весь род, который нам надо продолжать! Ты мужчина, продолжатель рода, а я женщина, тоже не чужая тебе и нашим родителям, сестра тебе родная, нам надо сотворить маленького… да как же это?! нельзя!! – вскликнул отец, это же противоестественно. Нет! – сказала сестра – противоестественно обрывать род, а мы можем попробовать! И что мне следует сделать? – тогда тихо спросил он. В первую очередь привести себя в порядок! Месяц тебе, может два, но не больше трех! Чтобы воспрять духом и телом! И он согласился, прекратил пить, стал подниматься каждое утро, бегать по лесу, потом зарядку делал, вспоминал все, что говорил им в детстве тренер по таэквондо, потом купался в реке, и за месяц он пришел в себя, за второй укрепился, а за третий полностью восстановил спортивную форму.

На следующий день он пришел к сестре и сказал, что готов, причем полностью. Мы можем сделать это!! Только у парня своего спроси! Я уже его предупредила! И тогда он взял ее за руку и увел к себе в дом, и они подкрепились, выпили вина, возлегли на ложе и соединились, и так были вместе до следующего утра… А потом стали ждать! Неделю, вторую, третью, и на третьей неделе Йон Хи поняла, что беременна. А потом стали молиться чтобы все вышло с ребенком хорошо, чтобы он родился у них здоровый, и Бог – значит, он есть?! – услышал их молитвы и дал им малыша, мальчика, и они возрадовались и принесли ребенка в дом сестры и поблагодарили Ян Вон Сика за понимание, а после, когда был праздничный стол, и все веселились, рассказывали смешные истории, танцевали, провозглашали тосты, а отец тихо вышел из дома, сделав свое дело, и больше не вернулся. Сначала я отправился на кладбище к родителям, рассказывал отец дальше, присел у их могил и сообщил отцу и матери, со слезами, что мы это сделали, и род наш продолжится и укрепится. Потом он пошел на берег Желтого моря, стал глядеть вдаль, куда вы уплыли, и вспоминая вас, плакал, плакал, без устали и остановки, так много и долго, что выплакался до конца. И когда он выплакался до конца, отец умер и стал призраком…

ПРИЗРАК ВТОРОЙ: Стоп! – воскликнул я. – Теперь о другом призраке. Втором, по имени Аскар! Ну, Аскар, просыпайся, проявляйся, будь! Или похмелье тебя одолело! И там похмелье, и здесь! – сказал он, уже сидел предо мной, весь опухший. – Все одинаково, тогда зачем просыпаться? И зачем проявляться? Нет, ты уж лучше расскажи! Я же так и не знаю, как ты ушел от нас, старина? А ты – ты где же был, раз другу уйти позволил? Я уехал в Москву, отвечал я, после окончания меня позвали и там несколько лет я оставался, работал в популярном журнале, и так мне все осточертело, что я начал пить горькую, причем каждый день… во! во! а мне еще раньше все осточертело…. Наконец оживился Аскар, услышав любимую тему. Ладно, расскажу тебе про себя, чтоб не ругаться. Ты помнишь, началась перестройка и денег все больше не хватало, ни мне, преподавателю философии, ни моей супруге, учительнице музыки… интеллигенция, черт ее побери! Но у Сауле был детский ансамбль, состоявший из ее учеников, мальчиков и девочек, гордость ее и отдушина, знаменитый на весь город, может на всю страну… Однажды услышал их по радио наш лидер, мать его, так он любил себя называть, как пели они «Солнечный круг, небо вокруг…». Пригласил Сауле к себе во дворец, та совсем оробела, в таких стенах и потолках никогда не была, там одна золотая ручка от двери стоила как месячная ее зарплата, в общем, встретил ее Лидер в золотом атласном халате, руки приветливо протянул, словно дорогую гостью обнять хотел, присели на диван и тут он, не долго думая, просьбу свою стал излагать. Вы, говорит, песенку одну советскую пели про солнечный круг! Так здорово, что прослезился я… молодцы, хорошо детей учите! И замолчал, и наступила пауза, тяжелая и тягучая… Вы какие-то замечания по поводу песни хотели сделать? – наконец спросила, не поднимая глаз, совсем оробевшая Сауле.

– Да что вы? Что вы? Разве я смею? – поднял исподлобья Лидер свой хитрый глаз.

– Дело в другом. – продолжал – Я здесь с делегациями по миру езжу… с государственными целями, так сказать. Нашу страну прославляю! Вы не могли бы, Сауле… Алкеевна, время от времени к нам присоединяться?

– Зачем, позвольте узнать? – наивно спросила робкая, но прямая Сауле.

– Песни свои будете петь перед принимающими главами, королями и президентами, особенно эта, про солнечный круг, им понравится! – улыбнулся Лидер, да так что устоять перед ним не было возможно. – Вы хорошенько подумайте! – с ударением сказал.

– Слушай, друг, у тебя выпить ничего нет? Сушняк полный!  – вдруг спросил Аскар, прерывая рассказ, нервно оглядываясь по сторонам, словно нечто потустороннее сейчас его нагнет и накроет.

– Нет! – автоматически ответил я. – Но даже если и было бы, как бы я тебе передал? И разве вы там у себя пьете, тоже опохмеляетесь?

– Да, да, все правильно! – как бы спохватился Аскар. – Конечно, нет! Я совсем забываю. А так бы я выпил как в прежние времена, с удовольствием бы все рассказал! – прикрыл глаза, а потом словно очнулся и в быстром темпе стал рассказывать.

Ну и что дальше было? Сауле подумала и согласилась, сначала у меня спросила, а я ей строго-настрого приказал с этими козлами и баранами не связываться. Сам ты козел! – только и усмехнулась что она, и согласилась, стала ездить вместе с этими делегациями, петь перед лидерами и конечно повысили ей зарплату, дали новое помещение, личную машину, в общем все дела. И с тех пор мы стали с ней отдаляться, все больше, я стал запивать, сначала с коллегами, потом один, а Сауле с детским ансамблем исполняла теперь только эту песню, причем преимущественно, знаешь, для кого?

– Для лидера? – усмехнулся я.

– Правильно! И чем чаще, да с выражением, пела она с ансамблем, тем большие блага получала, и дочку в элитную школу отдала, переехала в элитную квартиру, в прекрасном районе. Выдала дочь за сына олигарха затем, дочка, умница, меня еще хотела на свадьбу пригласить, я тогда обрадовался, принарядился как мог, единственный свой костюм одел, ждал, ждал машину, ждал, наконец приехала и повезла, но не в знаменитый горный ресторан, где свадьбу устраивали, а на окраину города, на свалку, представляешь, меня и отвезли.

– Как на свалку?! – ужаснулся Ли.

– А вот так… В чем дело? – помнится, оторопело спросил я водителя. Так, агашка, жена ваша приказала! – виновато сказал он, опуская глаза, мы с ним знакомы были. И вытащил для меня из багажника ящик водки и большой пакет с разнообразной мясной и овощной закуской. Как только уехал, тут же бомжи подбежали, окружили меня, стали знакомиться. «Свадьба у дочки моей! – виновато объяснял я им. – Давайте отметим, что ли! Но без молодоженов!» И вся свалка стала веселиться, со всех свалок народ прибежал, бакланили, орали, поздравляли меня, как могли радовались.

«Ах эта свадьба, свадьба пела и плясала, и крылья эту свадьбу вдаль несли…!» – вдруг горько пропел Аскар.

– А утром, когда у всех жуткое похмелье началось, стали требовать от меня продолжения, но поскольку у меня ничего не было, ни-че-го-шеньки, они меня, в ярости затоптав, и убили…

Ооо, Боже мой! Бедный Аскар! Аскарик…! – воскликнул я, с виду обращаясь к стене, со стороны могли сказать, что совсем парень с ума сошел, с одной пустотой разговаривает. – Ты уж прости меня, что я о твоем исходе не знал!

ПРИЗРАК ТРЕТИЙ: Ты уж лучше передо мной извинись! – вдруг проявилась девушка, на месте Аскара, я пригляделся, это была красивая молодая женщина, высокая, с русыми волосами и большими голубыми глазами.

– Ирка, и ты здесь?

– Разве я не твой любимый призрак? – засияла она и широко улыбнулась.

– Да, да, обязательно! И про тебя я ничего не знаю!

– Вот именно! Как ты мог про меня забыть?

– Прости, но… вернулся в Алма-Ату, все завертелось, семья, быт, то да се! Некогда было мне письма писать!

– А я ждала, ждала, а после сникла совсем… Пропал мой душевный собеседник!! Потеряла дух, решила замуж выйти за австралийца, давно ко мне клеился, чтоб прекратить этот бардак, всю эту проституцию… Знаешь, однажды мы с подругой пошли в дипломатические дома, обслуживать, после вышли, друг друга дождались, решили кофе попить, пошли в кофейню, а по дороге в туалет захотели, и Аленка говорит, вон, синяя кабинка стоит, сейчас сбегаю… Вышла, нос пальцами зажимает и говорит: «Слушай, я знаю теперь, где нам можно спрятаться, когда клиенты совсем достанут».

– Где? – неуверенно спрашиваю я.

– Там! – говорит и кивает туда. – Нырнешь и плыви себе в этом коллективном дерьме, никто за тобой туда точно не полезет!

– Да уж! – горько улыбнулась я.

– Да я пошутила!..

А потом ее убили, а слова ее я на всю жизнь запомнила. И вот когда замуж вышла за Джона, поехали на его родину, в Брисбен, бракосочетание наше отпраздновали с его друзьями, потом домик сняли на побережье, выпили и легли. И тут я поняла, что не люблю я его, что всю последующую жизнь буду мучиться, как бы прекрасно вокруг не было, опять дом терпимости получается, и выпила я своих успокоительных таблеток, и заснула, а там во сне, меня Аленка уже ждала. Ну что, ты свободна наконец? – спрашивает, хихикая. О, да!! – воскликнула я. Тогда пошли! И мы зашли в кабинки и нырнули в эти зловонные дырки, и поплыли в дерьме, и никто нас больше никогда и не видел… Вот так!

– Ну что, есть еще любимые призраки? – спросил я сам себя. Мне бы про дочь любимую рассказать, тоже искавшую любви, подумал я, но это будет через тридцать лет, трагедия случится, зачем так далеко, сохраняйте хронологию событий, оглянись вокруг, оторвись от своей стены, кто-то мне прошептал, я оторвался, посмотрел в окно, вижу – ба! – поезд трогается после остановки, а по полю, Бог ты мой, бежит сам Федор Михайлович Голованов. Как он здесь оказался? Целый месяц ведь не виделись?

«Федор! Федя! Давай сюда!!» – кричу я ему в окно. А поезд все быстрей и быстрей, набирает скорость.

«Жми на стоп-кран!» – заорал Федор Михайлович, чувствуя, что не успевает. И я выбежал, бросился по коридору в тамбур, там из стены девушка Тссс, мне на стоп-кран указала, даже лицом высунулась… Я подбежал и с лету нажал, и поезд со скрежетом, выпуская воздух, остановился.

7. Время Персея

Я открыл дверь, и Федор влетел в тамбур, прошел без предупреждения в мой вагон и сел в первом свободном купе. Тут же вбежал проводник из штабного: Что случилось, брат? Почему стоп-кран!?

– Да вот пассажир отстал! Я не мог его оставить! – придумал я, кивая на смирного с виду Голованова.

– Извините, уважаемый! Забылся! На звездное небо все смотрел! – с уважением кивнул ему Федор и даже привстал с места. А тот кивнул в ответ с пониманием и пошел докладывать бригадиру.

– Водка есть? Я не успел купить, – подмигнул мне Голованов, и я сходил к себе, принес ему початую бутылку, открытые шпроты и кусок черного хлеба.

Голованов без предупреждения налил себе стакан, тут же выпил и занюхал черным хлебом, даже его не отламывая.

– Прочитал я твоего «Вечного Мужа», все верно, во многом мне близко, но зачем он, гад, тезка мой, девочку-то умертвил, дочку Трусоцкого или Вельчанинова. А?! – вдруг заорал Федя и строго взглянул на меня, словно я мог как-то ответить за великого писателя. Я только пожал плечами. А Федор опять налил себе стакан и без объяснения выпил.

– Беда у меня случилась!! – вдруг выпалил он. – Катька погибла!

И зарыдал, очевидно, водка ему помогала, высвобождала чувства.

– Как это?! – с ужасом застонал я. – Почему? Как это произошло?!

– Таблетки ее доконали. Которые – объяснял он – якобы давали ей свободу для выступлений.

И дальше он рассказывал уже без остановки.

Я когда узнал об этом, вот также напился, и к вечеру поехал на могилу, чтобы не сталкиваться там со всякими «официальными лицами», пришел к могилке и упал на землю и стал рыдать не прерываясь, обнимая землю, матушку, для поддержки. Когда очнулся, стояла луна, висела прямо надо мной, лег на спину и стал с ней разговаривать. Я сказал ей, что не переживу этого, пока не отомщу, понимаешь, Сань? Значит наступило для меня Время Персея!

– Чего-чего, Федь?

– Время Персея, говорю!!

И это действительно дало мне силы. Время, в смысле! Тогда я встал, имея уже цель, отряхнулся как мог, вышел из кладбища и сел на остановке на последний автобус, довезший меня до города и нужного места. Я вошел во двор, затем в подъезд, поднялся на этаж, позвонил, и когда услышал ненавистный мне голос, сказал просто: «Римма, открой!» Вошел и сказал, что надо кое-какие вещи или игрушки забрать. На память о Катьке! Она молча пропустила в ее комнату. Я вошел и сел на Катькин стул, на котором она всегда сидела, и словно впал в забытье, из которого меня вызволял временами ненавистный мне голос.

– Ну что, ты там скоро?!

Видно, с полчаса прошло, пока я в забытьи сидел, и она о себе напомнила. Я подошел к игрушкам, схватил плюшевого мишку, ее любимого, засунул себе в карман… Черт, где он!! Стал хлопать себя по карманам. – Видно по дороге потерял! И сказал ей, пока она бодро с кем-то дела свои обсуждала по телефону. – Бодро, представляешь, Сань!! Словно ей гибель, а иначе это не назовешь, дочки хоть бы хны! Дела про летающих любовников намного важнее!

Я сказал ей громко, перебивая ее телефонный разговор.

– Зайди пожалуйста! Поговорить нужно!

Она вошла, и отложив телефон в сторону, сказала, как всегда развязно: «Ну чего тебе?!»

И эта грубость, да развязность меня так поразила, что я сорвался, схватил ее за шею и стал трясти:

– Да как ты смеешь так со мной разговаривать?! Моя дочь из-за тебя погибла, из-за всех твоих нравоучений, что надо быть успешным, знаменитым, популярным, мать твою… я говорил, говорил, и тряс ее за шею. – Сволочь! Дрянь! Гадина! Тварь! Сука! Блядь!! Ненавижу тебя!!!

Я говорил ей грубые слова, слишком страшные для матери, но она была уже не мать для меня, и я напоминал ей все те моменты, когда она унижала меня и мою дочь. А когда я выдохся и закончил, я отпустил ее, но она тут же повалилась на пол, синяя лицом, и я понял, присев над ней, что, пока я орал и тряс, я ее задушил в ярости… Представляешь, Сань? Тогда я поволок ее в комнату, посадил на ее любимое кресло, зашел на кухню, выпил вискаря из горла, который у нее всегда стоял, и вышел. И пошел гулять по городу…

– Гулять?! – пораженно спросил Ли.

– Да, да, гулять! Мне надо было прийти в себя! Понять, что дальше делать! Я ходил по центру, по старым улицам, туда, сюда, куда глаза глядят, и вдруг стал замечать странное… Представляешь, Сань! Везде куда я бы ни пошел, мне виделась, или мерещилась моя… задушенная жена. Она словно пряталась от меня, а потом, вытягивая шею, как у жирафа, выглядывала из-за угла, дерева, с этажа, столба, холма, автобусной остановки, злобно хохотала и тыкала на меня огромным кривым пальцем. Ты представляешь?! Но так не может быть, подумал я, ведь я ее… А вдруг нет, подумал я, и тогда я решил вернуться туда и все проверить. Я приехал, купил для виду батон хлеба, поднялся, тихо вошел в квартиру и… подошел к ней. Нет, слава богу, выдохнул я, она сидела как прежде, скосив глаза, с полуоткрытым ртом, как бы падая на подушку.  Тогда я перетащил ее в ванную, поднял ее и всю туда положил. Что я собирался делать?! Я тебе уже рассказывал, о том, как много всякого у меня в жизни было.  И хулиганство, и тюрьма, и ВДВ, и мясником я в магазине работал. Ты понимаешь меня?

– О, нет! – застонал Ли. – Пожалуйcта, прекрати!!

8. Ключ

– Да! Да! Да! – нервно закричал Федор и опять выпил водки прямо из горла. Я для чего к тебе приехал и здесь сижу! Как ты думаешь? Чтобы все тебе рассказать, всю свою жизнь! Потому что Ты, Ли, – единственный мой Друг, по крайней мере, душевный собеседник! В общем, я опять выпил на кухне вискаря, нашел топор, тесак для мяса и вернулся в ванную.

– Нет, нет, нет, Федя!!  О чем ты сейчас говоришь!! – закричал Ли.

– О своем спасении, – как-то устало произнес Федор, словно ожидая от него такой нервной реакции.

Тут поезд остановился, притих, словно тоже был в изумлении от нашего разговора.

– Что это? – спросил Федор, глядя в темное окно.

– Остановка…

– Долго?

– Не знаю….

– Пойдем, выйдем, подышим!

Саша опять открыл ключом дверь, спустил лесенку, и вышел на полустанок и только сейчас заметил, что Федор был с каким-то рюкзаком за плечом. Он спустился с платформы, закурил и деловито пошел в поле. Затем открыл рюкзак, видно показывая небу, его содержимое, и стал к нему, обращаться. И тогда Саша понял, в чем дело, он обращался к дочери, жившей для него уже на небесах, и показывал ей содержимое, как он за нее отомстил.

Потом вернулся, они поднялись, закрылись, и опять сели в купе.

– Есть водка еще? Извини, брат! Без нее невозможно!

– Сейчас принесу!

 Принес, открыл, налил в стакан, и себе тоже.

– Вот такие у меня дела, Хуякыч! Так я нахуякал!! Теперь сходи, брат, проверь есть ли в поезде менты?

– Да нет вроде!

– Да есть, есть! У меня же глаз-алмаз! Я еще с поля видел, когда с Катькой разговаривал!

Ли послушно встал и пошел к штабному вагону. Прошел один, потом второй, вошел в третий и увидел в дальнем конце двоих в форме, как входили в купе и что-то у пассажиров выспрашивали. Тогда он тихо вышел, чуть ли не на цыпочках, не хлопая дверью, и побежал в свой вагон. Во, чуйка была у Федора! Бывалый!

– Есть, Федя! Целый патруль! Не за тобой ли? – нервно воскликнул он, входя в купе.

– Конечно, за мной!! – вскочил Федор, рюкзак за спину. – Пока я до тебя добирался, узнали! Сууук-кк-иии!

– Тогда я пойду! Ключ мне дай! – вдруг встал он из-за стола.

– Чче-ег-го?! Зачем?! – с ужасом произнес Ли.

– Дай мне ключ, пожалуйста, без разговоров, Санек! Ключ для вечного мужа!! Ключ на свободу, понимаешь? Я тебя прошу! Умоляю, Душа моя! Не предавай меня! … Ну, давай же!!!

Схватил сам со стола и тут же вышел, побежал в дальний от штабного вагона конец.

А я сел как-то обреченно, нет, даже замер, не зная, что мне делать. Не знаю, сколько я так, недвижимо просидел….

– Эй, проводник! – затряс меня вдруг милиционер, словно я заснул. – Здесь такой здоровый мужик с рюкзаком не проходил?

– Нет, не видел! Я заснул, видите?

– Видим, видим, – сказал другой милиционер. – Пошли, до конца проверим!

И я пошел за ними, что же там с Федором будет.

Мы прошли один вагон, второй, также спрашивая, или допрашивая сонных пассажиров, ничего никто не видел, так дошли до самого последнего, вошли в тамбур и увидели наконец Федора. Он словно ждал нас. Менты шагнули к нему.

– Стоять!! – заорал Федор и открыл настежь дверь ключом, который у меня забрал. – Еще один шаг, и я выброшусь туда!

– Хватай сумасшедшего! – крикнул рослый милиционер.

– Стоять, я сказал!!! – опять топнул и заорал Федор и вдруг вытащил из рюкзака… Что бы вы думали?.. Жуткую женскую голову, всю в крови, с рыжими грязным волосами, прилипшими к лицу, и одним вытаращенным глазом, другой был почему-то закрыт.

– Боже! – застонал кто-то, и я увидел, что за нами стояли уже другие проводники и проводницы.

– Хватаем этого урода!! – заорал опять мент, уже истерично, и направил на него пистолет. Тогда Федор, быстро повернувшись к нам спиной, со страшным матом отбросил голову в сторону, и, наконец свободный, прыгнул прямо туда, вовнутрь пестрого мелькания, расправляя руки, как крылья. А я присел на корточки, закрывая лицо ладонями, сползая по стене, и крепко зажмурил глаза. Очевидно, чтобы больше никогда их не открывать.

9. Решение

– И что ты теперь собираешься делать?! – обратился ко мне Леша Постников.

Мы все стояли на балконе, все гости, пришли поздравлять Серегу Амельчакова, с подарками, и пока шли последние приготовления к столу, вывалили покурить на балкон.

– Как что? Писать! – невозмутимо ответил я, оглядывая всех, кого здесь только не было, и друзья, и совсем не друзья Сереги.

– Писать?! Сочинять в смысле!? – непритворно изумился Кунгуров, материалист, дай ему только деньги и бабу.

– А инженерство? – разочарованно кто-то из толпы выкрикнул. – Для чего столько учиться?

– Да я и не учился! А только жизни в поездах!

– А деньги как будешь зарабатывать? – опять спросил именинник Амельчаков, выходя на балкон. Он всегда относился к мне внимательно, словно я инопланетянин, спустился на землю с системы Альфа Центавры, поглядеть, как здесь земляне живут, чтобы чему-нибудь у них поучиться, хотя это вряд ли.

– Никак! Без денег! Просто буду ПИСАТЬ повести и рассказы!! – повторил я. – таково мое ТВЕРДОЕ РЕШЕНИЕ!

– Ну ты даешь! – изумился теперь Слава Поляков.

– В смысле чтобы повы… пендриваться? – поинтересовался Постников.

– Нет, Леша! Буду писать ради НЕЖНОСТИ!

– Чего, чего? Как это? Объясни! – заинтересовался Сережа Амельчаков.

– Дело в том, что все люди так живут по-дурацки, как заметил я, грубо, неумно, необдуманно, нелепо и трагически наконец, что хочется остановить каждого и сказать ему:

БУДЬ НЕЖНЕЕ, ПАРЕНЬ ИЛИ ДЕВУШКА, К СЕБЕ, К ДРУГУ ИЛИ ПОДРУГЕ, К РОДНЫМ И БЛИЗКИМ, КО ВСЕМ ОКРУЖАЮЩИМ НАКОНЕЦ!

– Да… – задумчиво сказал Постников. – Вот Голованову надо было об этом сказать!

Он с ним дружил и очень переживал за погибшего.

– Да мы с ним говорили на эту тему, Леша! Он очень тонкий, умный, НЕЖНЫЙ, вдобавок, человек, при всей своей внешней брутальности!

– Такой нежный, что голову жене отрубил! – ехидно вставил Кунгуров.

– Да заткнись, ты, мудак! – не выдержал я. – Ты вообще ничего не понимаешь!! Он так дочку свою любил, так нежно и трепетно, что просто не выдержал…

– И сошел с ума! – грустно вздохнул Постников.

– Да не сошел он с ума, Леха, а просто улетел в неземные дали!! – воскликнул я.

– Ребята!! – раздался женский голос.

– Ладно, пошлите к столу! А то совсем здесь загрустим! – объявил Сережа Амельчаков, именинник, получивший наконец от женщин команду.

– Правильно, давайте лучше веселиться! – воскликнул Слава Поляков. – Петь, плясать, выпивать за нашего дорогого Сережу!

И все выдохнули в давнем предвкушении и пошли, побежали, полетели с балкона прямо в комнату, просторную гостиную, к огромному, уже накрытому, благоухающему столу, чтобы… есть, пить, шутить, веселиться, как и было сказано, пьянеть, приставать к девушкам, ревновать, обнимать, целовать, любить и ласкать их, проникать в них, грустить и ссориться, вызывать соперников на дуэль, мечтать и думать о будущем, любоваться рассветом и закатом, плакать об утраченном, об ушедших близких, и опять соединяться, друг другу радоваться, писать рассказы, полные нежности – правильно Саша? – думать о Времени, о Душе и Смерти, об Ушедших, о Любви и Дружбе, о Предательстве, воплощать все это в реальности, плохо ли, хорошо, в общем заниматься тем – дорогие сокурсники, дамы и господа, а теперь внимание! – что именуется человеческой жизнью.

04.03.2026

***

Мы в Telegram