Александр Хван. Амур

Александр Хван. Кинорежиссер.

АМУР

                                                                                            Моему отцу посвящается

    Над рекой туман. Странные, остроголовые фигуры маячат в тумане на берегу. Напротив них в воде стоят люди – взрослые по колено, дети по пояс, маленькие  на руках. Слышен только плеск воды.

—  А-ай! Ыда! – остроголовая фигура махнула рукой. От внезапного резкого крика вздрогнула девочка, люди попятились.

    Теперь орут уже все остроголовые. И от этих криков и движения – назад, в воду всей массы людей — на руках у матери просыпается трехлетний мальчик.

     Звали мальчика Хван Бенмук. На руках матери он вместе с соседями по маньчжурской деревне покинул родину и, переправляясь через реку Амур, обретал новую —  СССР.

     Остроголовые фигуры в тумане были его первым в жизни впечатлением.

     Впрочем нет – смутно вспоминал он и лицо матери, ее голос и сказки, которые она ему рассказывала: « Случился  в  давние  времена потоп. Всех людей на земле затопил. Только двое  остались  —  брат  и сестра из одной семьи. Схоронились они на самой высокой вершине  самой высокой горы. Такой же высокой, как Пэктусан. Акогда  вода  схлынула, спустились брат и сестра с горы, огляделись – нигде ни души.»

      Солдаты в буденовках, оказывается, кричали по-русски:

—  Давай сюда! – только, кто ж их мог понять?

      Наконец, поняли, стали выходить на берег… Расступались воды под их ногами, и смеялись красноармейцы, подхватывая детей у женщин из рук и выводя на берег стариков под руки…

      Следующее впечатление Бенмука было такое: седоусый голубоглазый дед, смеясь, показывает на красивый округлый сосуд с удобной ручкой (купили, не зная, что это ночной горшок) и приговаривает: — Давай, давай борща!

—  Авай, авай, — говорит Бенмук и тут же выплевывает сунутую ему в рот ложку неприятно сладкой красной похлебки. Мать дает ему подзатыльник и кланяется, кланяется старику.

      Плакать нельзя. Да и сестренка утешает…

   Бенмуку уже шесть.

—  Бе-е! Му-у! – четверо ребятенков скачут вокруг него, хохоча, тычут пальцами, плюются. Слезы готовы брызнуть, но плакать нельзя!

—  Я – Федька! – внезапно кричит Бенмук и, размахивая руками и ногами, кидается на врагов. Получает в ухо, шлепается наземь, вскакивает и – попадает в руки сестры.

—  Вот я вас! – кричит она на шалунов – ей уже одиннадцать, ее слушаются. – Нельзя драться, Бен-тянь, — шепчет мальчику на ухо по-корейски.

—  Я –  Федька! – пытается вырваться мальчик (…плакать нельзя, драться нужно, плакать нельзя!..)

—   Федька, Федька, — утешает сестра. – (по-корейски) Пойдем, ты что, забыл? Дома ждут.

    А дома (это барак в шахтерском поселке) поминки – год со дня смерти матери. Доски на траве – это стол – покрыты старой ковровой дорожкой из клуба, сверху белые простыни. Вот расставлены тазы с рисом, чашки с тяй, кынджяй в бутылках из-под водки, эмалированные миски с хё, закипела вода в большой кастрюле на керогазе; расселись соседи. Корейцы на коленях, русские – кто на чем: на ящиках, на бревнах, на колченогих табуретках, вынесенных из барака. И – заголосили женщины.

     О, как похожи эти ритуальные плачи разных народов! Искренний плач и рыданья взахлеб, но – и песня! Вот когда плакать – можно! Но Бенмук не плакал – он, прижавшись к старшей сестре, слушал, впитывал душой эти древние звуки.

     И вот песня-плач закончилась, наступила спокойная застольная тишина: тихие беседы на двух языках – все друг друга понимают, похвалы еде: — Ай, забориста морковка!

     И задремал мальчик – заколыхался туман над Амуром. «А-ай! Ыда!» замахал рукой остроголовый…

—  Федька! Эй, Федька!

    Парень продрал глаза. В сумерках в глаза бил луч шахтерской лампочки.

—   Ты чего наверху батарею-то жгешь? – пробормотал семнадцатилетний Федор.

—   Дак ты ж не проснешься никак! Давай, тебя в контору срочно!

    Хлопнула дверь, мужчина в полувоенном френче вскинул голову и сразу заорал:

—   Ты что ж это, зараза. делаешь! Мало нервы потрепал?

—   Кто кому потрепал? Зачем вызывали? – раскосые глаза сверкнули.

—   Ты писал? – френч швырнул на стол бумагу и, пока парень ее разворачивал, продолжал ворчать: — Всех под монастырь подвел, шебутняк!

     Парень перечитывал свое письмо: Москва, Кремль, т. Ворошилову К.Е. от Хвана, Федора Гунфеновича, иммигранта из провинции Маньчжурия, — он довольно повторил про себя сложное слово «иммигранта», — ныне захваченной японской военщиной…

—   Где только слова такие нашел! – словно вторил ему начальник отдела кадров.

—   А что! – вскинулся Федор. – Сколько можно вам кланяться!

—   На! – перебил его френч и кинул на стол другую бумагу. – Всех на уши поставил, азиат!

    Не веря своим глазам, парень, перескакивая со строчки на строчку, читал: …присвоить гражданство… выдать паспорт… Председатель… К.Ворошилов…

     Он вбежал в полутемную комнату барака с драгоценной бумагой в руках:

—    Вы сейчас упадете, сестра! Вот!

—    Постой, Бен-тянь, — торжественно сказала сестра. – Представься, брат приехал.

     Навстречу Федору поднялся со стула огромного для корейца роста военный с орденом Красного Знамени.

—    Здравствуйте, брат, — по-корейски пробормотал Федька, поклонился, как надо, но ноги его вдруг подломились, и он упал на колени…

—  …Что же это он? Слабый такой? – тихо по-корейски спрашивал мужской голос.

—    Нет, брат, что вы! Он сильный, очень сильный! Настоящий Хван! Такие мешки таскает!    – вполголоса, но гордо отвечала сестра.

—    Спасибо, сестра! Ты мать ему заменила! Что он собирается дальше-то делать? Мешки таскать?..

—    Боязно подумать – в институт хочет.

—    Да-а, — протянул командир, понимаясь на ноги, — Хван…

     Прихрамывая, он идет к перелеску за хворостом. Федор в эту минуту открыл глаза, и почудился ему в освещенном огнем костра дыме острый верх шлема над головой старшего брата…

      Солнечные лучи рассекают пыльный воздух институтской аудитории.

      На тетрадной в клеточку странице аккуратно записаны условия задачи по математике и набросано решение. Только почерк странный – наклон влево. Тетрадь лежит на столе перед раскосым парнем. Он, продолжая держать в пальцах ручку-вставочку, локтем осторожно касается руки белокурой девушки, сидящей справа. Та, грызя черенок своей ручки, скашивает глаза и видит: паренек перелистывает страницу книги, лежащей на коленях. На странице рисунок: пухлый голенький мальчик с крылышками и луком.

—  Куда вы смотрите? – не разжимая губ, шепчет парень. – У вас не минус, а плюс после дроби…

—  Хван! – резкий голос и тень преподавателя на столе заставляют Федора вскочить. Книга с колен падает на пол.

—  Поднимите вашу шпаргалку!

—  Простите, но это не шпаргалка, — поклонившись, тихо говорит юноша.

—  Дайте сюда! – преподаватель смотрит на обложку: Мифы древней Греции, — листает, смотрит на полуобнаженные фигуры на иллюстрациях. – Чем девушкам головы морочить,

занялись бы предметом!

   Соседка тем временем успевает заглянуть в подсунутую ей тетрадь Федора.

—  Я уже все решил, — бормочет Федор.

—  Тогда сдавайте и выходите.

   Федор аккуратно вытирает перышко, кладет ручку в деревянный пенал, прячет в дерматиновый футляр логарифмическую линейку, складывает все это в деревянный ящичек с рукояткой, в каких столяры носят инструменты. Закрывает свою тетрадь с промокашкой.

Пока он это проделывает, девушка, не поворачивая головы, шепчет:

—   Спасибо… А кто это?..

—   Хван! Хватит шептаться! – гремит голос преподавателя.

—   Амур, — не шевеля губами, произносит парень и выскакивает из аудитории.

    Через какое-то время он сидит на ступенях красивого здания под вывеской «Алтайский Государственный машиностроителььный институт». На коленях в чистой тряпочке картофелина, луковица и – неожиданная круглая французская булка. Мимо проходят многочисленные ноги молодых людей.

—   Спасибо вам еще раз…О-о! Какой хлеб! – раздается девичий голос.

    Юноша вскакивает, смущенно стряхивает с колен крошки. Перед ним девушка – соседка по экзамену – сейчас видно, что она выше его ростом.

—   Вы меня извините, — бормочет парень. – Это же у вас была просто описка, а так –  неправильно!

—   Вы мне очень помогли, — тоже смущается девушка. – Меня зовут Люся, — она протягивает руку. – Вы всегда едите такой хлеб?

—   Федька, — еще больше смущается парень, его руки заняты, – Я другого не могу, черный – это не хлеб, а жито.

—   Жито? Вы аристократ! А я вот любой кушала, хоть жмых, хоть опилки…

—   Угощайтесь! – парень начинает злиться. – Вот! – сунув Люсе в руки тряпку с булкой и луковицей, он уходит. Но, вдруг повернувшись, ставит свой ящичек на землю.

—    Простите, мадемуазель, но я такое кушал!.. — он сводит ладони и кланяется, — что вам!.. – не договорив, убегает.

     Девушка смотрит ему вслед, сдерживая смех.

—    Где же ты слов таких набрался? – говорит она про себя и машинально откусывает… луковицу.

     И из глаз ее льются слезы…

 —  Как я хотел бы вспомнить

Тот год сорок девятый,

Когда мне минус восемь

Исполнилось едва…

 

Отцу слегка за двадцать,

А маме восемьнадцать.

Их встреча неизбежна,

И это – навсегда!

     Стихотворение читает вслух с экрана компьютера женщина лет сорока с небольшим. У нее корейские глаза и европейский овал лица.

—  Не очень поняла, но красиво, — говорит она.

—  Прочти еще раз, — отвечает похожий на нее мужчина постарше, и, пока женщина вчитывается, поясняет: — Через восемь лет родился я. Папа рассказывал, какая мама была задорная, как танцевала. Ты знаешь, мне однажды это приснилось!

      Они сидят перед ноутбуком за кухонным столом в скромной московской квартире. На стене две фотографии – мужчина-кореец со жгучими глазами, на фото ему лет тридцать, и пожилая женщина в очках.

—  Я не знаю, какая мама была в этом возрасте, но очень ясно видел ее во сне.

—  Мне они очень часто сняться, — говорит женщина. = Все так естественно! Я папу во сне спрашиваю: «Папа, но ведь тебя нет, как же так?», а он в ответ смеется: «Это тебя, дочка, еще нет, а я уже есть!»

     В бараке праздник. На сдвинутых к стенке столах вареная картошка, и – корейская морковь хё, в трехлитровой банке домашнее вино, винегрет в тазу. Клубы махорочного дыма. А в посреди комнаты вокруг не очень ловкого Федьки задорно отплясывает Люся. Вокруг них хлопает в ладоши круг ребят, русские и корейцы. Все постарались принарядиться – у кого вместо шарфика пионерский галстук, у кого-то драная соломенная  шляпа, у кого венок из полевых цветов… У стола сидит сильно повзрослевшая сестра Федора, ей около тридцати, но выглядит она намного старше. Она тоже хлопает в ладоши. Играют трофейный аккордеон и мандолина.

    А по проселочной дороге несется, светя фарами, «Победа».

    В бараке разгар праздника, но вдруг хлопает дверь, и в нее влетает растрепанный парнишка:

 —  Директор!

   Музыка смолкает. В дверь входит солидный мужчина лет пятидесяти, в костюме с галстуком, в роговых очках.

—   Папа! – обмирает Люся.

—   Что здесь?.. Люся, ты же вчера поехала к Але! Мы с мамой с ума сошли! – снимает шляпу приехавший.

—   Вот – Аля! – Люся выталкивает перед собой перепуганную раскрасневшуюся миниатюрную девушку, у той на верхней губе жженой пробкой нарисованы усы.

   Из-за стола поднимается сестра Федора:

—  Прошу к столу, — с акцентом говорит она, и кланяется, кланяется… – Вот, наши дети в институт поступили!..

—   Федор, — сковано кланяется парень.

—  Э-э… Здравствуйте, — бормочет мужчина в очках. – Люся, в машину быстро!

—  Федя… — растеряно говорит девушка и, внезапно поцеловав его, убегает за отцом-«директором».

   Гармонист снова берет плясовой аккорд, но Федор твердым шагом подойдя к музыкантам, выхватывает из рук второго музыканта мандолину:

—  Дай-ка!

   Одним пальцем он наигрывает мелодию старинной корейской песни «Ариран»…

…под эту мелодию плещутся о берег воды Амура. И остроголовые фигуры маячат в тумане.

—  А-ай! Ыда! — раздается крик, но вдруг, вздымая волны, рассекают воду тяжелые гусеницы то ли танка, то ли трактора, тяжелая цепь падает во влажный песок и тянется по нему, оставляя след…

—  Федьша, проснись! – …след цепи превращается в чертежи — подшипник, колеса, гусеничная цепь… это Люся ставит на стол перед его носом котелок с картошкой в мундире: Федор уснул прямо за столом в общежитии, уткнувшись щекой в разложенные бумаги. За окном – ночь, метель.

    Напротив него сидит сосед, перебирает на газете рис.

—   Ух ты, как чиста! – увидев картошку, восклицает он. – Неурожай же ж!.. Паек, что ли?

—   Не твое дело! – отрезает девушка. – Эй, парни! Угощайтесь! – Она ставит на стол миску с какой-то серой массой, украшеной вареной свеклой.

—   Че это? – треснувшись головой о книжную полку, встает с койки другой сосед.

—   О! Селедкой пахнет! – просыпается третий сосед — белокурый голубоглазый красавчик, – никак, Люсиль явилась!

—   Федьша, мама прислала на прощанье, — не обращая внимания на белокурого, шепчет на ухо Федору Люся. – Форшмак. Ты поешь!

—   Вошла красавица, и чесноком пахнуло! А может, то Кармен, а не Люсиль? – не унимается белокурый и вытаскивает из под матраса бутылку водки.

—   Ну, ты! Поэт! – вскинулся Федор и вдруг обмер, глядя Люсе в глаза: — Какое прощание?!

—   Папу переводят, мы уезжаем… Завтра… сегодня… утром. Мне пора!

—   Я провожу! – вскакивает парень, но тут же застывает на месте над чертежами: — Ох! Проект…

—   Я напишу тебе, Федя, я напишу, — девушка торопливо накидывает тулупчик, платок на голову и убегает.

—   Люся!.. – кидается вдогонку Федор, но его хватают за руку:

—   Давай, азиат, глотни под селедку! – подсаживается с бутылкой в руке красавчик. – Жидовочка покинула – ищи другую.

—    Ах, ты!.. – перехватывает бутылку Федор, замахивается и вдруг – замирает, перекатывая круглое стекло в руках.

—    Дай-ка! – он выхватывает у соседа напротив миску с рисом и рассыпает горсть зерен прямо на свои чертежи. Затем хватает картофелину в мундире и начинает катать ее левой ладонью по ватману.

—    Ты че!? – таращится сосед.

—    Ниче, ниче! – бормочет Федор и правой рукой катит по рассыпанному рису бутылку навстречу картошке.

—    Да ты ж чертеж свой испохабил!

—    Все будет, все будет! — шепчет Федор, хватает карандаш и начинает писать прямо по собственным чертежам:  удельный вращательный момент подшипника обратно пропорционален диаметрам внешнего и внутреннего обода и прямо зависит от размера материала трения – шариков, что диктует применения смазки ГОСТ№……Тогда коэффициэнт трения составляет…

     Строки математических расчетов постепенно сменяются буквами корейского письма, похожими на иероглифы:

—  (закадровый перевод) Дорогая, уважаемая сестра! Хорошо ли Ваше здоровье? Как растут любимые племянники? Особенно беспокоюсь о здоровье уважаемого старшего брата, который, как Вы сообщали, недавно вернулся из дальних краев. У меня все благополучно:

предложили диплом защитить с отличием, но…

— …простите! – говорит Федор, вставая, — но у меня к комиссии просьба…

—    В чем дело, Хван? – недоумевает председатель ГЭКа. – Вы почти разработали новую конструкцию тракторного подшипника, вам пора готовить диссертацию – все условия: вы представитель нацменшинства – особая квота…

    За длинным столом в аудитории семь солидных людей – двое из них, мужчина и женщина, корейцы.

—  Я прошу вас направить меня для защиты в Приволжский сельхозинститут, — продолжает Федор и кладет на стол заявление. – Там есть кафедра машиностроения, а в городе строится тракторный завод.

—   Но почему?! – спрашивает дама-кореянка.

—   Мне нужна река – для состояния здоровья, горный климат противопоказан, там приложена справка… Говорят, Волга похожа на Амур, — заканчивает Федор про себя.

    Железная дорога кажется бесконечной – мелькают шпалы, змеятся рельсы.

—   А ты что ж, совсем не пьешь? О! Стихи! – хохочет усатый попутчик. Они с Федором сидят рядом в общем вагоне.

—   У меня голова начинает болеть, а потом становлюсь дурак, — вежливо смеется в ответ Федор, чемодан он держит на коленях.

—   А что, не привык дураком-то быть? – спрашивает сидящий справа.

—   Извините, — кланяется ему Федор

—   Уважаю – желтая раса – большинство человечества! – важно кивает головой усатый, тот, что слева. Он нацеживает половину граненого стаканчика водки: — А не хотите к окошку, уважаемый? Мы б с соседом подурковали…

—   Пожалуйста… спасибо, — говорит Федор и меняется с правым соседом местами. Одним глазом он смотрит в вагонное окно, другим косится на соседей. Те уже вовсю дуются в карты.

—   Валет не играет, — шепчет Федор, не шевеля губами, но сосед слышит и, как бы невзначай, трогает его локтем: молчи!

    Федор смотрит в окно – там рыжее уже солнце мелькает в соснах. Звучит мелодия – «Ариран». Снова едва касается его руки локоть слева, протягивая стаканчик…

—   Нет, спасибо… — бормочет Федор, и верхушки деревьев уже кажутся ему шлемами воинов… болтают что-то попутчики, а Федору слышится, что два воина спорят и оба они дети:

   — Я говорю тебе,  что край неба от нас дальше, чем середина, а ты, что — середина

дальше, чем край. Ну, не гусь ли?

   Отвечает второй мальчик:

   — Я тебе говорю, что середина неба от нас дальше, чем край, а ты талдычишь,

что край дальше, чем середина. Ну, не краб ли?

   — А почему один из вас считает так, а другой эдак? – спрашивает Федор.

    Отвечает тут первый мальчик:

   — Судите сами:  утром солнце на краю и потому не греет,  значит, далеко

от нас, а чем ближе к середине, тем оно горячее.

   Второй мальчик возражает:

   — Утром солнце вон какое большое,  а чем ближе к середине,  тем оно все

меньше. Значит, край неба ближе к нам, чем середина.

   — Вы оба правы, — говорит Федор. — Солнце все время в движении. Оно то

дальше, то ближе.

   —  А чемодан-то твой где? Тоже в движение что ли? – спрашивает вдруг первый мальчик…

   —   Со второго пути станции Канаш отправляется поезд «Барнаул — Москва», — кричит вокзальный репродуктор. Федор вскакивает, чемодана нет!..

    Он выпрыгивает из вагона и видит, что вдали по платформе среди толпы пассажиров шагает его сосед с его же чемоданом. А у вагона неспешно закуривает другой сосед – усатый.

  —   О! Большинство человечества проснулось! – хохочет он.

    Федор бросается вдогонку первому, но усатый преграждает ему путь:

  —   Проспал! Всё – станция…

   И вправду – поезд трогается. Федор хватает усатого за грудки и вдруг… опускается на колени.

  —   Ваша победа – я дурак… Отдайте бумаги… Возьмите деньги! – он одним движением распарывает карман и вытаскивает из него небольшую пачку рублей. Усатый в недоумении протягивает руку и… получает сокрушительный удар в челюсть снизу. Он падает на спину. Федор встает и… получает удар милицейской палкой по затылку…

   —   Плакать нельзя, драться нельзя! – говорит старшая сестра. Но за  ее спиной стоит старший брат с орденом на груди.

  —   А-ай! Ыда! – манит он пальцем…

  —   Чем вы его тут кормите? – слышит Федор полузнакомый голос, Федор открывает глаза: над ним склонилась лысая голова с очками: это отец Люси. – Что, совсем дурак? – спрашивает он.

  —    Да, наверное… — Федор пробует поклониться, но боль в затылке не позволяет.

  —    Лежи! Ты писал? – к глазам Федора приближается тетрадный мятый листок в клетку – на нем написано странным почерком с наклоном налево: «Здравствуй, Лю…»

  —     Где вы взяли?!

  —    А это?.. – к глазам подносится чертеж.

  —    Я… Где вы взяли?!

  —     Подкинули… Дурак ты не совсем. На работу возьму. Но если еще раз сунешься к дочери!..  –  и перед глазами Федора появился волосатый кулак.

 

  —    Скажите, старший брат, почему у них так много волос снизу, а у нас сверху?

  —    А ты можешь ответить мне, почему мы ходим головой к солнцу, а они в это же время, если не спят, ходят к Солнцу вверх ногами и глядят на Луну, словно она наверху?

  —    Они называют нас антиподами…

  —    Все люди пока еще глупы, как и ты, Бенмук.

     Распахивается дверь комнаты общежития, влетает Люся, Федор вскакивает от стола.            —   Федя, ты совсем дурак? – кричит Люся. – Заработался? Смотри! – она кидает на круглый стол пакет чертежей. – КБ этого никогда не примет, надо соблюдать ГОСТ. А слово гештальт пишется без «и с точкой»! Азиат! Где твои соседи?..

  —  Лю-люся, — заикается Федор. – Откуда ты? Мне нельзя, чтобы гости…

  —   А это еще почему?!

  —   Комендант…

  —   Что-о?! Сейчас только девять!

  —   Я инородец, мне нельзя.

  —   А это что еще за закон?!

  —   Ему твой отец запретил… А я ему обещал…

  —   Вот как! А! да-а, ты же его подчиненный!

  —   Да… Нет, он старший, я обещал…

  —   А я никому ничего не обещала! – Люся хватает Федора за руку и вытаскивает из комнаты. Они слетают по лесенке к стойке охраны.

  —   Телефон дайте! – командует Люся. – Моя фамилия Шувалова. Да я его дочь! Але, але! Где твои соседи? – шепчет на ухо Федору. — Але, папа!.. Да! Общагой командуют расисты! Папа, сам не обзывайся!..

    Комната Федора. Ночь. При свете настольной лампы над чертежами Люся и Федор. Внезапно за дверью раздается начальственный голос:

  —    Чье распоряжение? Какой еще инородец?!

   Вспыхивает лампа под потолком, в комнату врывается разгневанный отец Люси:

 —    Ты почему не дома?! – гремит он.

 —    Я дома, — встает Люся. – Работаю, как видишь… Смотри, Федя: обод  должен быть прочерчен  двойным штрихом – это ведь другой сплав…

 —    Людмила! Ты меня слышишь? – еще больше повышает голос отец.

 —    Яков Соломонович, — поклонившись, тихо вступает в разговор Федор. – это мои соседи сегодня на танцах в клубе, а другие в общаге уже спят…

—     Папа, а ты слышишь Федю? — так же тихо говорит Люся.

—     Лю! Ты должна идти с отцом. – Федор церемонно целует ей руку.

—     Никуда я не пойду! – Люся топает ногой.

      Люсин отец потрясенно смотрит на эту сцену, внезапно поворачивается и хлопает дверью.

      Федор тушит верхний свет.

 —   А как тебя обозвал отец по телефону? – шепчет Федор на ухо Люсе.

 —    Не скажу… — шепчет в ответ она. – А тебя твой отец как обзывал?

 —    Не помню…

      Московская современная кухня.

 —    …а он правда ведь не помнил, это мама всегда жила в полной семье. – говорит пожилой мужчина.

—     И мы с тобой… Да, что-то я засиделась братец.

—     Когда поезд? Я уже и не помню, давненько не был. Спасибо, что ездишь на могилки… Я тебя провожу.

      Мужчина и женщина с корейскими глазами поднимаются от компьютера.

      Мартовский вечер. Уже темно. Падает мягкий снег. Поскрипывают полозья плетеных санок.

—     И чего вы, Федя, от машины отказались? – спрашивает пожилой мужчина у повзрослевшего Федора.

—     А когда еще вот так с Сашкой прогуляешься, и с вами, Яков Соломонович? Такой случай!

—     Да-а, случай… Сказки-то ему рассказываете? – чтобы сменить тему, люсин отец кивает на санки, в которых дремлет четырехлетний мальчик в черной шубке с капюшоном.

—     Так он сам уже читает… но рассказываю иногда.

—     Ну, а мне расскажете?

—     А вам, небось, на работе их столько рассказывали, — смеется Федор. – Ну, если хотите… Приснился мне как-то сон: будто стою я на берегу океана, а за спиной – гора. И вдруг чую – земля дрогнула, и вода качнулась – пошла на меня цунами! Спасаться надо! А куда бежать? Только в гору. И – полез! Лезу, лезу, назад оглядываюсь, волна уже видна – целая гора воды катится! И надо вверх, вверх! А сил-то уже нету, но надо! А на горе стоит воин, на голове у него шлем острый такой. И машет мне рукой и кричит непонятное что-то: «А-ай! Ыда!» И надо вверх, только вверх!

—     А что это за слова? Это по-корейски? – спрашивает люсин отец.

—     Да вот и не знаю я. Зовет, вроде…

—     Это правда ваш сон?

—     Да нет, это сказка… — смеется Федор и останавливается. Мальчик в санках просыпается.

—     Мама, — лепечет он.

—     Мама, мама, — смеется Люся, спускаясь со ступенек роддома. – долго вы, я даже замерзла. Держи!

—     Осторожно! – Федор подхватывает из ее рук сверток в одеяльце. – Вот, гляди, корейчонок, сестра тебе!

                                                    КОНЕЦ

Сценарий Александра Хвана на конкурсе киносценариев МО ООК 2013 г., посвященный 150-летнему проживанию корейцев в России получил первую премию