Детвора из нашего поселка. Фото Владимира Ли
ВОДА ИЗ КОЛОНКИ
или БРАТЬЯ-ЭКСПЛУАТАТОРЫ
В конце 50-х годов прошлого века корейцы-переселенцы стали массово перебираться из сел в города. Наспех возводили на окраинах небольшие глиняные халупы в две-три комнатки, крыли их камышом или соломой, замазывали щели глиной, в зимние месяцы всей семьей грелись на теплых «кудури». Конечно же, во всех этих корейских мини-поселках не было ни отопления, ни электричества, ни даже обыкновенного водопровода. А о каких-то там магазинчиках и говорить нечего.
В тот год мои родители возделывали рис в захудалом колхозе, что расположился совсем недалеко, всего в трех километрах от нашей пригородной халупы, где мы с братьями с началом нового учебного года жили отдельно от родителей и сами вели домашнее хозяйство: готовили, убирали, стирали, штопали, ходили на рынок за продуктами.
Это сегодня у людей все находится рядом, как нынче говорят, в «шаговой доступности»! А тогда, в тех доисторических корейских поселках, даже обыкновенную питьевую воду мои соплеменники носили из уличных водопроводных колонок, расположенных очень далеко, в городской черте — в трехстах, а то и более метрах от наших глинобитных чертогов.
Жизнь без ежедневной родительской опеки поневоле вынуждала меня, девочку-второклассницу, брать на себя бразды исправной домохозяйки. Помимо всего прочего, я следила за тем, чтобы цинковый бачок в доме всегда был полон. Воду я носила в ведрах и на коромысле.
Представляете картину? Ползет по тропинке небольшого росточка девчушка, тащит на коромысле два ведра, которые качаются из стороны в сторону, периодически бьются о землю и орошают драгоценной влагой осенний ковер из листьев. В итоге домой я приносила ровно полведра, и, вылив воду в бачок, снова отправлялась к проклятой колонке. Конечно же, меня никто не принуждал — это была моя личная, совершенно добровольная инициатива.
Но вот однажды, ближе к вечеру, неожиданно пришел из колхоза папа и решил навестить соседей. У соседей тех было три дочери, с самой младшей из них мы учились в одном классе. И неудивительно, что вместе с папой была в гостях и я.
Поговорили о том, о сем, и вдруг сосед стал ябедничать отцу, как мои несознательные братья заставляют меня носить воду из колонки, а сами бездельничают. И раз меня, как говорится, прилюдно пожалели, тут же из глаз моих невольно покатились горючие слезы, стало бесконечно жалко саму себя.
Отец с соседом за ужином изрядно выпили. По возвращении домой нетрезвый папа преподал сыновьям урок мужского воспитания, а под конец взял в руки ремень и выпорол обоих. Потом, чтобы не оставлять меня с братьями-эксплуататорами, решил забрать с собой в колхоз.
Поначалу долго шли пешком. Стояла ранняя осень, было тепло, ярко светила луна. Затем, когда я устала, отец взвалил меня на спину и, по едва заметной тропинке, вихляя из стороны в сторону, двинул к своим далеким рисовым полям. Однако часа через полтора, когда мы стали натыкаться на какие-то вспаханные и давно заброшенные огороды, стало понятно, что мы безнадежно заплутали. Наконец отец вышел к скошенному кукурузному полю, где ровными рядами торчали острые стебли, об которые он ежеминутно спотыкался. Я сидела на спине, боясь, что отец вот-вот упадет, и я брякнусь на землю вместе с ним.
Вдруг из темноты раздался грозный окрик: «Стой! Стрелять буду!»
Из камышового шалашика, стоявшего на возвышении, выбежал старик с ружьем и кинулся нам навстречу.
Отец опустил меня на землю, сделал шаг навстречу старику-узбеку и правой рукой изо всей силы рванул на себе рубаху. Пуговиц на рубахе – как не бывало.
«Стреляй! — кричал папа. — У меня семеро детей!»
И только тут старик остановил на мне взгляд, глаза его потеплели. Он извинился, затем дружелюбно предложил нам отведать арбуза с его бахчи, которую он в ту ночь и охранял. Папа отказался от угощенья и спросил старика, как нам выйти на нужную тропинку…
Дома папа во всех подробностях рассказал маме о моих братьях-эксплуататорах. Мама охала и ахала, а утром нарвала на огороде маленьких корейских дынь (кангчамя), помидоров и, положив их в авоську, проводила меня до канала. «Возвращайся к братьям, ведь в школу-то все равно надо ходить, — сказала она. — Иди прямо по тропинке, не оглядывайся».
Она стояла на пригорке и смотрела мне вслед до тех пор, пока я не превратилась в маленькую точку. А я шла-шла, то и дело оглядываясь на маму. Под ее пристальным взглядом мне было не страшно идти по тропе.
Было тяжело нести авоську, и я часто подбрасывала ее, чтобы взвалить на спину. В итоге все помидоры полопались и потекли по спине, а дыни я принесла целыми. Братья встретили меня не дружелюбно. Старший брат сказал мне, что если я еще хоть раз возьму в руки ведра, то он убьет меня.
А через несколько дней я забыла об этой угрозе и снова, как ни в чем не бывало, носила воду из колонки.
ПЕРЕСОЛЕННЫЙ СУП
С первого класса я училась самостоятельно готовить себе и братьям еду. Перенять опыт было не у кого, приходилось экспериментировать на свой страх и риск. Помню, как я впервые хотела сварить суп с макаронами, но в кипящий котелок положила их столько, что у меня получилась густая вязкая каша. Чтобы никто не увидел моего фиаско, я быстро отнесла неудавшийся «суп» на съедение соседским баранам. Было жалко потраченных продуктов, и я со страхом ждала, что старший брат заметит исчезновение макарон. Но он, к счастью, не заметил.
Потом я решила сварить суп с рожками на воде. Масла не было, в кипящую воду я бросила рожки и там же растворила немного соевой пасты. Потом я посолила суп и, попробовав, поняла, что сильно пересолила.
Брат Илюша учился во втору смену и должен был вот-вот прийти из школы. Боясь наказания, я легла в углу на печке-кудури и притворилась спящей. Накрылась с головой одеялом, оставив маленькую щелочку для того, чтобы видеть, как отреагирует брат, попробовав пересоленый суп.
Забросив учебники в угол, Илюша достал сваренную мной похлебку и молча начал есть. Он с аппетитом вылизал все, что было в кастрюльке, и ничего не сказал. Тут я тихонько «проснулась» и занялась делами, радуясь тому, что накормила брата супом, сваренным своими руками.
Комментариев пока нет, но вы можете оставить первый комментарий.