Дворец Дракона морского Будды

Сергей Ян

Я люблю буддийские храмы и всякий раз, бывая в Корее, ведомый неясным томлением, спешу, пусть ненадолго, заглянуть в обитель вечности и сострадания. Откуда такое во мне, который по замыслу идеологов СССР должен был стать воинствующим атеистом, а Марксизм-Ленинизм — призван заменить религию и философию, явить собой мерило оценки искусства и даже самой жизни. Может виной тому Джатаки — повествования о прошлых перерождениях Будды, которые пересказывала мне мама на заре моей юности или, что, скорее всего, результат предопределенности свободного выбора. Случается так, что человек интуитивно выбирает то, что выбирает его. Почему — мне неведомо. Впрочем, все знают, что следуя за мечтой, человек обретает крылья…

«Давно это было. Практиковали сорокаминутную медитацию, но тело моё и ум явно не желали растворяться в безвестности; то ноги затекут, то лопатка зачешется, и мысли блуждают непрошеные. Стал отслеживать вдохи, поместив сознание на кончик носа, пробовал дышать чакрами — не помогает, вконец измаялся, не помню, когда со мной в последний раз такое случалось. И вдруг…. Долина, среди островков темно-зелёных деревьев ослепительно белые дома, по узким дорогам среди рисовых полей, блестя доспехами и поднимая пыль, прямо на нас, вот уже и глаза видны — чужие. Подо мной конь, на мне коричная накидка, заколотая на левом плече серебряной пряжкой, не могу вспомнить откуда она, в руке что-то тяжелое, смертельное. Братья-монахи рядом, ветер в лицо и свет, ярче тысячи солнц…. Вот он — час истины».

Не уставайте мечтать! Думайте светло, ибо мечты имеют свойство сбываться. Пятнадцать лет назад я впервые услышал легенду о единственном в Корее храме, расположенном на прибрежных скалах, Хедон Ёнгунса — Дворце Дракона морского Будды. О нем мне рассказал мистер Кан, президент фирмы, занимающийся поставками в Россию морозильного оборудования, с которым меня связывали почти дружеские отношения. Ему было далеко за шестьдесят, что, впрочем, для Кореи и не возраст вовсе, но стоило лишь позвонить или зайти в офис с удобными креслами и миниатюрным баром на четвертом этаже здания на площади рядом с монументом робота, как он сразу изъявлял желание ехать со мной куда угодно. «Кабинетная деятельность» его угнетала, сказывался тридцатилетний стаж работы таксистом. Но чаще, происходило наоборот: «Анненхасимника, мистер Ян! — раздавался в моем телефоне-раскладушке Nokia его бодрый голос, — Как вы поживаете? — О! Аннёнхасеё, Мистер Кан! Спасибо, у меня все нормально! Как ваше здоровье?

— С телом неплохо, но душа томится. Может, найдете время встретиться, пообедать вместе. Я знаю уютное кафе, где готовят вкусные блюда из бычьих хвостов и море совсем рядом. До «бычьих хвостов» мы добирались почти час, но «оно» того стоило. — Известно ли вам, мистер Ян, что лучшие мясные блюда готовятся из ног и хвостов, бегающих по земле, а рыбные – из голов и плавников, — вопрошал гурман, смачно обгладывая крестообразные позвонки и, не дожидаясь ответа, добавил, — Рыба и мясо, что с севера, намного вкуснее — об этом все знают. Я произносил, — М-м-м, — удивленно покачивал головой со стороны в сторону и вскидывал брови или, сообразно обстоятельствам, утвердительно кивал с тем же «М-м-м», не балуя его разнообразием издаваемых мной звуков. Так мы беседовали, заедая диалог кусочками нежного мяса, а когда наш «тазик» опустел, мистер Кан, переведя взгляд с груды косточек в огромной чашке куда-то в потолок, сделал неожиданный вывод, — И женщины там красивее и слаще…». На обратном пути, поклонник и ценитель женской красоты рассказал мне о чудесах Дворца Дракона морского Будды.

А другом моим и, по совместительству, «главным гидом», был специалист нашей фирмы Саша, влюбленный в Корею, крупный, седовласый, с русой бородой и умными, немного печальными, серыми глазами, сорокалетний еврей, с которым мы были знакомы по Сахалину. Любовь была взаимной. Улыбчивый, крупный, по меркам корейцев, европеец, сносно говоривший на корейском и свободно на английском языках, привлекал к себе всеобщее внимание. В публичных местах, на выходные, к нему сразу выстраивалась очередь из старшеклассниц и студенток, желающих фотографироваться с ним. Узнав о моем желании побывать в храме, он тут же предложил мне поехать на побережье, но я, уже не помню почему, отказался. Может время еще не подошло или душа не созрела… С той поры и начался мой путь к Морскому храму или может раньше, ибо всякому известно, что к каждому событию, к каждой встрече мы идем всю жизнь. Храм был недалеко от моего временного пристанища, меньше часа езды на машине, а жить в Пусане предполагалось года два или три и, естественно, я никуда не спешил. Меня ждал неописуемой красоты храм Пульгукса в городе Кенджу, главный буддийский храм Кореи, куда в середине девяностых годов прошлого столетия заглянул проездом в составе группы сахалинцев, посетивших страну по линии Красного Креста. Мой первый Храм, где в поминальной книге, в одной из сотен или тысяч таких же книг, своей рукой оставил имена родителей своих, вернувшихся в обитель вечности. О, как в пору я иногда завидовал своим друзьям, которые могли в любое время встречаться с родителями, говорить с ними, смотреть в их лица, прикасаясь к натруженным рукам…

То было незабываемое, наполненное печалью воспоминаний, восторгом узнавания и смятением чувств, открытие Кореи — страны отцовских грез. На следующий день мы возвращались в Сеул, а в полночь, тайком на такси, я уехал в Пусан, и там, больше часа бродил по улицам и переулкам района Донне, прикасаясь ладонями к заборам, деревьям, камням, чувствуя невольную вину, роняя слезы горечи и облегчения. Ни отцовского дома, ни холмика у ручья на краю поля я не нашел. Всюду дома, дома, черные окна… Вот такая она, наша жизнь, печальная в своей скоротечности, скорбная в страданиях и радостная в каждом мгновении существования.

Меня ждал храм Помоса на горе Кымджонсан — «Золотой колодец», в который по преданию сошла с небес золотая рыба. Ждали музеи, театры, рынки, парки и много чего, что есть в четырёхмиллионном мегаполисе, втором по значимости городе Кореи. И потом, изредка приезжая в «свой город», на мой взгляд, самый лучший в мире, все не находил времени добраться до святыни, которая «Исполняет хотя бы одно желание». Может время моё не подошло или желания не сформировались, были мелки и суетны.

Тринадцать лет прошло и вот, в эту осень, в конце октября шестнадцатого года, когда в очередной раз приехал в Пусан и мои друзья Югаи, Олег с очаровательной женой Наташей, вновь забрали меня к себе, нежданно-негаданно, ветреным субботний днём, я оказался у входа в заветный храм. Для этого оказалось достаточно за завтраком, замечу, очень вкусным (спасибо, Наташа!) и по объёму напоминающим обильный ужин, на риторический вопрос Олега: «Куда поедем? — не менее предсказуемо ответить, — На ваше усмотрение». Подразумевалось нечто вроде: «Ну чем вы можете удивить меня в Пусане, где на рубеже тысячелетий обрел приют и время, наполненное одиночеством бездонным, уединением и поиском себя…. Помню «Тондоса», «свое» место в последнем ряду слева от ворот. Мерцание свечей, дробный стук моктака. Эхо сутры множится в утренних звездах и тает, тает….»

«Один монах спросил Дзёсю:
— Что означает приход первого патриарха в Китай?
— Кипарис во дворе, — сказал учитель»
(Мумонкан)

— «Кипарис во дворе»
И прозрачные тени берез, с тенью, сливаясь моей,
Пальцами тонких ветвей, наощупь, тянутся к храму,
Оставляя под взглядом луны,
Сладкие грезы теней спящих гнезд.

Человек подразумевает…Оказалось, могут удивить, да ещё как! Довольно чувствительный щелчок по носу эго, которое считает себя моей сущностью. Так ему и надо! Хорошо, что вслух ничего не произнёс, помня изречение матушки: «У мужчины рот должен быть тяжёлым».

Храм Дворца дракона морского Будды — Хедон Ёнгунса был основан в 1376 году монахом Наоном, наставником короля Конмина, освободившего Корею от ига монгольской империи династии Юань. Страна пришла в упадок из-за неурожаев, вызванных многолетней засухой, люди умирали от голода. Монах усердно медитировал, тысячекратно склонялся в поклонах пред молчаливыми изваяниями Будд прошлого, настоящего и будущего, возносил просьбы милосердной Гвансеым Босаль — Слышащей плач Мира, воплощению бесконечного сострадания бодхисаттвы Авалокитешвары, о ниспослании благополучия королевству и сострадания к народу. Помните его мантру: «ОМ МАНИ ПАДМЕ ХУМ», — путеводящую к «другому берегу» из череды бесконечных перевоплощений в круге Сансары. Однажды во сне явился ему Морской царь, который повелел, для счастья народа и возрождения величества страны, построить храм на берегу моря. Это удивило Наставника, поскольку, по сложившейся традиции, буддийские храмы обычно располагались в горах. Он долго странствовал пока не нашёл место, что привиделось ему во сне, и где, как ему казалось, были различимы очертания будущего храма. Вот потому и есть там изображения и изваяния дракона, а Будда храма известен и починаем теми, кто хоть как-то связан с морем, почитаем всеми, поскольку страна с трёх сторон омывается морями.

От платной парковки за пять минут дошли до узенькой улицы с маленькими сувенирными лавками, за ней храмовая аллея с каменными символами знаков годов двенадцатилетнего восточного жизненного цикла. Первым стоит изваяние с головой крысы, затем — буйвола, завершает ряд изваяние с головой свиньи. По одной из многочисленных легенд, некогда небесный правитель, Нефритовый император, призвал к себе животных, посулив, в качестве награды самой расторопной дюжине прибывших, присвоить их названия и придать присущие им свойства двенадцати земным ветвям на пяти небесных стволах будущего летоисчисления поднебесного мира. Весть разошлась и очень скоро придворные увидели бегущего изо всех сил могучего, красного буйвола, но не успели до конца раскрыться створки ворот, как с головы гиганта соскочила красная, олицетворяющая символ «Ян», мышь, и первой вбежала во дворец. Рядом с изваяниями — высокая пагода, а перед ней на большом валуне автомобильное колесо. Говорят, вот так и создаются легенды, оно приносит удачу в пути. Сто восемь ступеней по узкой каменной лестнице и вот мы перед храмом. Ступени символизируют количество видов желаний, которые необходимо преодолеть человеку на пути к просветлению. Число это сакральное, почитаемое почти всеми народами и религиями. Сто восемь бусинок в чётках, сто восемь раз звонит колокол, знаменуя наступление нового года, количество асан в йоге — сто восемь, число, знаменующее бога в исламе, время полёта Гагарина, тайна золотого сечения, сто восемь томов учения Будды…. Всего не перечислить.

Народу на маленькой площадке не протолкнуться. Жаль, не удастся посидеть в тишине, помедитировать. А так хотелось, хотя бы на полчаса, зайти в зал, сложить ладони, склониться, отрешаясь от всего земного, перед изваянием не Бога, но Учителя. Взять плотную подушечку из стопки, сложенной у стены, присесть в позе полулотоса (о, бедные мои колени!), прикрыть глаза и сквозь мерный стук деревянной колотушки, отсчитывающей ритмы сутры Сердца, слушать море. И, вмиг унестись в неведомое, ощущая, как тает тело и сознание, сворачиваясь в сверкающую точку, исчезает в волнах света, что поднимается по позвоночнику и невесомым лотосом распускается на темени. Меня нет, но есть всё…. И вернуться через вечность, обретая себя и мир, который стал другим, стал старше, может, на секунду или на час, и, наверное, чуточку лучше, чтобы мы могли смотреть в глаза детей своих. Надеюсь, что когда-нибудь со мной такое здесь случится.

Два упитанных золотых поросёнка сверкают пятачками и, чуть ли не каждый, проходя мимо, усердно полирует их. Говорят, это верный способ обрести богатство. Другой, более прагматичный, способ заработать деньги — продажа сувенирных поросят. Сам наблюдал, как туристы из Китая выбирают их из груды других «артефактов». Наверное, и «элита наша», судя по декларациям, не единожды здесь побывала. Как по-иному объяснить парадокс — когда у всех убывает, а у «элит» всегда прибывает. Мне кажется, что упование на чудо, отличительная черта россиян, но ехать за ним в тридевятое царство себе дороже, бюджет не позволяет. Чуть дальше, в скале, изваяние будды с темным от прикосновений рук животом. Здесь загадывают желание о прибавлении в семействе. Мой друг, верующий материалист, сказал, что знает более действенный способ увеличения численности населения, при том, что у него в семье всего один ребенок. Знания не помогут: «Теория без практики — мертва и бесплодна…» (П.Л.Чебышев). В храме есть изваяние Будды, исцеляющее болезни. И в наши дни можно услышать рассказы о чудодейственной магии Хедон Ёнгунса.

Если вернуться назад к лестнице, то направо, на скале стоят две пагоды, а между ними в центре — постамент с Буддой, сидящим в цветке гигантского лотоса. Красота неописуемая, особенно когда немного облачно. С этого места открывается прекрасная панорама «Храма Дворца дракона…» и часть побережья. Налево, дорожка и горбатый мостик через ручей, соединяющий наш бренный мир с царством Будды. Именно здесь нужно оставить все суетное и ступить очищенным в пространства главного храма, с залами, пагодами, морским драконом и, чуть дальше и повыше, статуей бодхисаттвы — Милосердной Гвансеым Босаль. Утверждают, будто в летописи жизнеописания вана Конмина зафиксирован факт прекращения засухи и наступления периода благоденствия после исполнения наказа Морского царя.

Много лет назад я впервые услышал легенду о морском храме и представлял его маленьким, тихим островком покоя в суетном мире страстей и страданий, а встретил наполненным жизнью, в ручейках и потоках людей со всего света, стремящихся увековечить себя на фоне вечности, желающих обрести здоровье, благополучие, прикоснуться душой к прекрасному. А он прекрасен, как и все другие, намоленные, наполненные любовью и состраданием светлые храмы, церкви, мечети, синагоги и сияние ауры Будды на фоне земного неба, где сквозь просветы в облаках неведения, уже ясно виднеется бирюзовая чистота глубинной сути нашего существования — незабываемо…

Сергей Ян. ноябрь 2016г.

***

Источник: Сергей Ян

Мы в Telegram