В лабиринтах детской памяти. Уштобинский мальчишка

Герман Ким

C возрастом с памятью происходят метаморфозы, посему мы ярко и красочно видим картинки давнего детства, но не можем вспомнить, где оставили свои очки. Видимо, память эмоциональная хранится бережнее и надежнее в сердце и душе, чем рациональная информация в голове. Поэтому обиды и неприязнь покидают людей медленнее, чем благодарность и чувство симпатии.

Мне часто вспоминается, как в детстве я залез в родительский шкаф, чтобы взять тайком старые отцовские наручные часы, так как в тот день предстояло писать контрольную работу в школе, а на стене вместо часов висел портрет Ленина. Вождь мирового пролетариата не подсказал бы, сколько минут осталось, чтобы поставить точку. Рядом с часами оказался отцовский паспорт, но второпях бросил лишь взгляд на него, ретировался из родительской комнаты. По дороге в школу ломал голову, что сделать с часами: положить на парту перед собой, держать в кармане брюк или куртки и доставать время от времени или надеть на руку? А на какую? Левую или правую? Подходя к школе решил, что часы будут на правой кисти, так что я мог писать и постоянно видеть циферблат со стрелками…

С тех пор я ношу часы на правой руке, хоть не левша. Самое забавное, что мой сын тоже стал носить часы на правой руке. Вернувшись вечером домой, на цыпочках прокрался в родительскую комнату, не включая свет, наощупь открыл дверцу шкафа и оставил часы, но пальцы коснулись шероховатой корочки паспорта, который почему-то машинально засунул себе в карман. Ночью в детской, когда уснули мои сестры и братья, включил свет, раскрыл паспорт и стал его разглядывать. На маленькой фотографии коричневого оттенка на меня смотрел отец, чуть моложе своего возраста. В графе фамилия – Ким, имя – Дюн Бин, отчество – прочерк (нет). Дата рождения: 9 сентября 1916 г. Место рождения: село Тяпигоу Суйфунского района Приморского края. Тогда мне название этого села показалось чужеземным и непонятным. Знакомыми и родными названиями мне стали городишко Уштобе и корейские колхозы, разбросанные вокруг него после 1937 года, когда всех моих соплеменников поспешно вывезли из Дальневосточного края. Хотя я был «городским» мальчишкой, иногда общался с родственниками и сверстниками, приезжавшими на телегах или приходящими из селений, которые назывались Приморец, Дальний Восток, МОПР, Достижение, ОСО и т.д.

Городок Уштобе называли в просторечии «корейской столицей». Дом, в котором прошло детство, находился на улице имени сталинского комиссара Климентия Ворошилова, а соседями были в основном корейцы. 4 русские семьи Дедовых, Воронкиных, Зуевых и Самсоновых составляли этническое меньшинство на весь длинный квартал. Позже, помню, появилась одна греческая семья с коровой на подворье, и мы бегали к ним за молоком. Потом присоседились еще несколько семей то ли молдаван, то ли мордвы. В школе, менявшей свой номер: то она была 15-й, то 261-й, то снова 15-й, почти треть учеников имела короткие фамилии: Ким, Пак, Ли, Хван и т.д. Вокруг Уштобе располагалось с десяток колхозов, где жили в большинстве своём корейцы, занимавшиеся в основном выращиванием риса и овощей. Тогда, в раннем детстве, мне казалось, что мы – корейцы испокон веку жили на этих землях, и все вокруг меня родное, принадлежащее нам. Став постарше, я понял, что хоть нас тут много корейцев, но не мы определяем, как жить, на каком языке говорить, чем заниматься. В детстве названия на казахском языке, ставшие родными, оказались лишенными смысла. Позже узнал, что Уштобе означает «Три горы», река Каратал – «Черная ива», холм Бастобе – Главная-гора, и лишь пару лет назад задумался над тем, что если Уштобе означает «Три горы», то, кроме Бастобе, как называются две остальные и где они находятся? Старожилы и историки-краеведы просветили меня – урожденного уштобинца, что за Бастобе следует Ортатобе – Срединная гора, а вдали стоит Кшитобе – Малая гора. На самом деле речь идет именно о невысоких холмах, но на казахском языке «холм» и «гора» можно называть одним словом – «тобе». Подобное произошло с некоторыми названиями корейских колхозов. Все прекрасно понимали, что означают на русском – «Октябрь», «Заря Востока», «Пионер», «Авангард». Но не знали, что ТОР (тихо-океанский революционер) или МОПР (Международная организация помощи рабочим) были словами-сокращениями. А оставшееся в памяти непонятное слово, звучавшее как перетошка, как оказалось, обозначало «первая точка», так как на карте Каратальского района во время депортации для корейцев определили 19 точек расселения. До реки Каратал от Уштобе рейсовые автобусы не ездили, а пешком идти купаться желающих не было. Любители рыбалки ездили на велосипедах или мотоциклах, брали с собой перекусить-выпить и ловили на удочки, а то и на запрещенные закидушки рыбу, которой в те времена водилось много и разной: маринки, сазаны, судаки и лещи – это что покрупнее, и мелочь в виде пескарей, чебачков и окуньков. Однажды, когда мой отец работал учетчиком на сенокосе и подсчитывал, кто сколько накосил сена на берегах Каратала и сдал колхозу, я прожил целую неделю на берегу реки вместе с мужиками, рубившими высокую траву косами, казавшимися мне огромными и острыми мечами. После работы мужики играли в карты, смолили папиросы, рассказывали байки и скабрезные анекдоты. В бригаде был заядлый рыболов, звали его то ли Петр, то ли Тимофей – не помню. После работы он хватал свои самодельные удочки и бежал к берегу. Рыба шла к нему как к заколдованному. Другие пытались ловить, но через полчаса им надоедало смотреть на неподвижный поплавок, и они, чертыхаясь, возвращались в лагерь. Пару раз я от скуки сидел рядом с ним и видел, как он колдовал над наживкой – вырытыми из земли жирными серыми червями, которые в его банке становились темно-коричневыми тоненькими аспидами, поэтому он очень аккуратно насаживал их на крючки, а затем смачно плевал на них и с размаха закидывал леску с грузилом в реку. Обычно вместо грузила использовали гайки, а вот у Петра-Тимофея грузила были вылиты из свинца, а удилища были длинными, ровными и отполированными. Все остальные поплавками использовали простые бутылочные пробки, только у него они были покрашены в желто-красные полоски и хорошо виднелись на серой речной воде. Однажды я сидел на берегу и вдруг с ужасом увидел рядом в воде змею, двигавшуюся быстро в мою сторону. На мой дикий вопль – «Змея!» Петр-Тимофей, в два прыжка оказавшись рядом со мной, загоготал, выдавив из себя сквозь смех: – Это ж не змея, а уж. Потом поучительно добавил: – Уж, что большой червяк, безвредный, без яду, его легко узнать по желтым воротничкам ниже головы. Как только траву скосили у первой стоянки, рабочие переместились в другое место, где росла дикая ежевика, которую я объедал пару дней. Всю неделю нас мучили кровожадные комары, от которых единственным спасением были масаханы – сшитые из марли шатры, которые подвешивались над спальными лежаками на ветках деревьев или крепились на шестах. Днем, когда мужики расходились валить траву, я лежал под масаханом и читал жутковатый роман Жюля Верна «Всадник без головы». Это все, что вспоминается мне о реке Каратал, входящей в число семи рек юго-восточной части Казахстана – региона под названием Жетысу, где жеты означает семь, а су, точно так же, как и в корейском языке – вода. Но на казахском языке, в отличие от корейского, слово су может означать и реку, и озеро, и родник. Поэтому Жетысу переводится как Семиречье и включает в себя Или, Чу, Аксу, Каратал, Лепсы, Тентек и Коксу. Но есть мнение, что семь главных рек региона составляют Или, Каратал, Биен, Аксу, Лепсы, Баскан и Сарканд.

Но в памяти рекой моего детства остался не Каратал, а Главный. Через годы я узнал, что Главный на самом деле означал Головный арык (канал), призванный обеспечивать водой из Каратала рисовые поля вокруг Уштобе. В арыке шириной метров 5-6, прорытом бульдозерами и экскаваторами глубиной полтора–два метра в суглинистой земле, текла мутная вода с Каратала, которая распределялась по рисовым чекам. Главный – самое яркое место детства многих уштобинских мальчишек. В летние каникулы в нем целыми днями напролет бултыхались дети и искали спасения от жары взрослые. Каждый день кто-нибудь из соседских пацанов кричал – пошли куп-куп! – то есть купаться. И мальчишки с нашей улицы шумной ватагой бежали к берегу и с размаха ныряли в водную муть. Немногим удавалось вынырнуть на противоположном берегу, так как течение сносило и в итоге проплыть под водой надо было с десяток метров. Даже в нехолодной воде губы мальчишек от долгого барахтанья синели, зубы клацали, кожа покрывалась как огурцы пупырышками. Тогда мы спасались в теплой дорожной пыли рядом с арыком. Плюхнувшись на живот в пыль, ладонями подгребали ее под бока, а затем переворачивались на спину. Согревшись и поболтав о чем-то, с налипшими ко всему телу, ногам, рукам и голове кусками теста из пыльной муки снова окунались в мутный поток Главного.

В памяти остался один единственный случай с утопленником в Главном. Однажды по улице прошел гул – утопился! Все помчались к берегу и сквозь толпу людей увидели лежащего на земле взрослого русского парня в маске с трубкой аквалангиста, а рядом с телом кислородный баллон. Такое снаряжение мы видели только в кино, ящиков с голубым экраном тогда в Уштобе не было ни у кого. Оказалось, что утопленник был школьником десятого класса, грезившим мореходным училищем и плаваниями в дальние края. Он уговорил родителей купить ему акваланг, а когда закончился кислород, закачал в него воздух. Видимо, что-то пошло не так, и как потом говорили – вырвавшийся под большим давлением воздух порвал ему легкие.

Случаев, когда мелюзга или подвыпившие дядьки могли утонуть бывали, но все кончалось тем, что наглотавшихся мутной воды «утопленников» вытаскивали на берег.

По рассказам старшей сестры, в моем 5-6 летнем возрасте она спасла мне жизнь, увидев, что голова моя пропала в воде закричала: – «На помощь!» Благо рядом оказался соседский парень по имени Ен Тхэк, от рождения одноглазый, но с крепким телом спортсмена-пловца. Он нырнул и достал меня из воды, так я, можно сказать, родился во второй раз. Его отца, седого мужчину неопределенного возраста, жившего без жены с двумя сыновьями, человека не от мира сего, все побаивались, говорили, что он «колдун». Его дом в самом конце улицы у берега Главного выглядел странно своим недостроенным большим балконом, без побелки известью стенами, высоким широким крыльцом из бетона и необычным садом. На участках других домов корейцев зеленели огороды с редиской, помидорами и перцем, а у него росли яблони, вишни, сливы, груши, виноград, хмель и ореховое дерево. Все это не вязалось с привычным уштобинским домом. По улице он шел со странной улыбкой на лице, шевеля губами, но ни с кем не заговаривая и не отвечая на наши мальчишеские приветствия: – «Ен Тхэки папамду? – Вы папа Ён Тхэки?» – так забавно в переводе на русский здоровались мы с родителями наших сверстников на привычном диалекте – коре мар. Пройдя мимо, он вдруг останавливался и как-то неестественно почти на 180 градусов поворачивал голову с седыми взлохмаченными волосами, пару секунд смотрел как будто перед ним невидимка, затем возвращал голову в нужную сторону и шагал дальше.

Говорят, что отец Ён Тхэка гадал по древним книгам, на бобах и картах тем, кто ждал больших перемен в жизни, болел сам или имел больных родственников. За свои прорицания он принимал дары или деньги. Рассказывают, что однажды мой отец решил узнать, что его ждет впереди. Гадальщик пророчествовал, что из трех сыновей и трех дочерей моего отца один сын станет большим человеком. Отцовский выбор пал на меня, поэтому ни моему старшему, ни младшему брату не досталось тяжелого отцовского внимания. Раз в неделю я стоял перед отцом по струнке и выслушивал его тирады о том, что если не выучусь, то не стану человеком. Мне нравилось учиться и набираться знаний, до восьмого класса перечитал все книги нашей маленькой школьной библиотеки. Большим человеком я не стал, но ученый из меня, надеюсь, получился. Значит, сбылось, ибо в школе у меня было прозвище «профессор».

Вдоль Главного проходила граница, делившая город и поле. За каналом долгие годы росла дикая трава: лебеда, камыш, репейник, солодка, ковыль. Осенью мальчишки забавлялись тем, что устраивали степные пожары, жгли костры, пекли картошку. Иногда в полях на лошадях пасли овец мальчишки-чеченцы, с которыми водить дружбу не клеилось. Пару раз однако помнится, мы дали пастушкам всякой еды, а взамен получили лошадь под седлом, с поводьями и стременами и поэтому на ней можно было прокатиться. Мало кто из корейских мальчишек рискнул пустить лошадь вскачь. Но мне почему-то захотелось испытать каково это – услышать ветер в ушах и мчаться на коне по широкому полю. С тех пор я всегда хотел снова сесть в седло, приходил не раз в поле к рыжему чеченскому мальчишке с веснушками на светлой коже по имени Султан, и он научил меня как управлять лошадью без узды только наклонами тела влево, вправо, битьем голенью по бокам лошади и гортанным гиканьем. Дружба с Султаном однажды спасла меня. Чеченцы, высланные с Кавказа в Казахстан в 44-м семью годами позднее, чем корейцы, слыли драчунами, и когда они появлялись в городе, то частенько происходили стычки. Однажды перед городским кинотеатром «Жетысу» мальчишеская перепалка грозила перерасти в драку и Султан увидев меня, сказал что-то на чеченском и меня отпустили с миром. Кстати, улица вдоль Главного время от времени превращалась в место боя «улица на улицу». Случалось это так. Кто-то из наших ворошиловских мальчишек начинал громко обвинять соседских – фрунзенских (улица имени Фрунзе), что не по делу обидели (в школе, кинотеатре, на стадионе) – без разницы где. Собиралась ватага и шла к Главному, где уже ждала разборки группа мальчишек с соседней улицы. Сначала обзывали друг друга обидными и матершинными словами, затем с чьей-нибудь стороны летел первый глинянный камень. Начиналось взаимное закидывание камнями.

Обстрел продолжался до «первой крови» и громких воплей, затем, зная, что выбегут тетушки-адимашки, ругать всех, не разделяя на своих и чужих сорванцов, разбегались по своим улицам. Иногда уличные команды сближались до рукопашной, но кулачные бои тоже продолжались до разбитых губ и расквашенного носа. По негласным правилам исключалась любая жестокость, принцип «лежачего не бить» неукоснительно соблюдался. Никакой поножовщины или запинывания. Терпящая поражение улица убиралась с Главного восвояси, грозя при этом расквитаться в следующий раз. Главный тянулся от нашей улицы метров на 500 в сторону горы Бастобе и делал резкий под прямым углом поворот в сторону корейского переселенческого колхоза «Ленинский путь», переименованного позже в риссовхоз имени «газеты Правда». Поэтому на месте поворота берега были забетонированы, установлены шлюзы для регулировки воды. Именно в этом месте был перепад уровня горизонта, и вода под давлением вырывалась из шлюзов.

В 1940-50-х годах вода вращала металлические лопасти мельницы. Позже, когда запустили мукомольный цех, на шлюзах остались застывшими большие лопасти. Под ними в бурлящей воде водилось много пескарей. Мальчишки и дядьки куском марли выгребали за раз по нескольку дюжин черных бесчешуйных рыбешек. Ими кормили кошек, а некоторые варили из них уху, жарили или сушили. В другую от нашей улицы сторону находился колхозный яблоневый сад, огороженный невысоким плетеным из ветвей забором, далекий от того, чтобы быть преградой. Но мы побаивались сторожа, по слухам свирепого и беспощадного, стрелявшего из берданки в каждого, кто посягнул на колхозную собственность. На улице был у нас мальчишка по имени Антон, который врал напропалую, но у него как-то звучало правдиво и ему мы верили. Так он присочинил, что колхозный страж застукал его, собравшего себе за пазуху еще не созревшие яблоки. Услышав грозное предупреждение: – «Стой засранец, стрелять буду!», бедный Антоша рванул со всех ног, но в зад ему попал заряд крупной соли и ему пришлось полдня сидеть в арычной воде, чтобы растворить эту соль. Враки эти он повторял многократно, при этом отчаянно жестикулировал, выпучив глаза, а когда доходил до заряда, порывался спустить штаны. У Антона был актерский дар, байки свои рассказывал вдохновенно, и мы не пытались его поймать на вранье. Но яблоки мы все же крали, правда, другим способом. Происходило это ранней осенью, когда по пыльной дороге из сада в колхоз «Ленинский путь» на дрогах (грузовых телегах без бортиков), запряженных лошадьми или ишаками (одомашненными ослами), везли спелые яблоки. Сочные и красные шары, упакованные в деревянные ящики без крышек, будто дразнили и подзадоривали нас – «Ну как съешь меня, дружок!» Не помню кто из пацанов придумал эту маленькую хитрость, но использовали ее сообща. Вдоль дороги устанавливалась полоса из камней, которая засыпалась пылью. Когда дрога приближалась к ней, один из смельчаков хлестал прутом по боку лошадь (ишака), а мы все дружно вопили – «Но, пошла»! В итоге телега подпрыгивала на нашей хитрой преграде и верхние яблоки из ящиков падали в дорожную пыль. Наспех протерев, мы с хрустом отправляли добычу в рот…

За Главным, как уже упоминал, начиналась степная полоса шириной в километр, но в детстве она казалась гораздо шире и мы редко ее преодолевали. Это были походы на целый день и готовились к ним загодя. Брали с собой еду, спички, удочки и мальчишеское оружие – рогатки. Про рогатки надо рассказать отдельно. Так вот за степной полосой проходил еще один арык – водосбросный канал. По нему вода отводилась из рисовых чеков, оставляя в поле плодоносный ил и речную муть, поэтому в Водосбросе она была прозрачной, голубоватого цвета. По обе стороны арыка и в нем самом росли камыши с острыми краями листьев и колкими корневищами. Из-за случаев кровавых порезов купаться в Водосбросе мы остерегались. Страх нам нагоняли ондатры, шуршавшие в зарослях камыша.

В отличие от Главного с криками шумной детворы, в тиши Водосброса гнездились разные птицы. Стайками летали вездесущие воробьи, ласточки и стрижи проносились над водой, охотясь на комаров, в арычной глади плескались утки. Пернатый мир в наших краях отличался разнообразием – у Водосброса водились певчие птицы, вороны, сороки, удоды, перепелки, кукушки, горлицы. В небе кругами парили коршуны, выглядывавшие себе добычу. По птицам мы стреляли из рогаток заранее припасенными мелкими камешками, но не помню, что в кого-то попадали. Обычно стрельба переносилась позже на бутылку, которую в конце концов разбивали вдребезги.

От долгого купания в мутной воде Главного и лежания в дорожной пыли на тыльной стороне ладоней, а у некоторых на щеках появлялись цыпки – красноватые шершавые трещины, украшавшие нас лето напролет как «боевые шрамы». Избавлялись от них перед самой школой в городской бане, где сначала кожа долго отмокала в теплой мыльной воде, затем стиралась мочалками из пеньки, и если это не помогало, цыпки терли кусками пемзы, привезенной с побережья Черного моря, продававшейсяна Уштобинском базаре.

Базары и рынки всегда были центром поселений, Уштобинский базар не стал исключением. Он находился в буквальном смысле в средин ной части городка. В детстве территория базара казалась обширной, однако через многие годы побывав на нем, удивился небольшому пятачку, по которому от края до края пройтись шагами взрослого человека хватило пары минут. Мы – корейские мальчишки со своими короткими ногами, продираясь сквозь воскресную базарную толпу, останавливаясь по многу раз, чтобы поглазеть вокруг и послушать, о чем говорят взрослые, могли потратить полчаса, чтобы, войдя через передние ворота, выйти в задние. Вот и казалось нам, что базар большой.

В будние дни по пустынному базару бродили бездомные собаки и редкие продавцы клевали носами за прилавками или судачили о всякой всячине. Все преображалось в воскресенье – наш маленький мальчишеский праздник. Родители давали нам старыми деньгами рубль, а после денежной реформы 1961 года – копеек 20. Нам хватало их, чтобы купить у корейских амя (на коре мар, нашем диалекте – бабушка), сидящих перед базарными воротами, коричневую полоску ёт (ёси) – пастилу, посыпанную мукой и заверну- тую в кусок газеты, граненый стакан семечек подсолнуха, высыпанный в кулечек из той же газетной бумаги. Там же рядом с амя сидели инвалиды войны, державшие в руках видавшие виды алюминиевые кружки, куда сердобольные люди бросали медяки. Помню, что среди военных калек были гармонисты, певшие сиплыми голосами военные песни. Мы стояли, слушали и лузгали семечки, смачно сплевывая шелуху на землю, покрывавшую ковром приворотный участок.

С оставшимися в кульках семечками отправлялись к ки- нотеатру, где покупали билет в кино и стакан газировки. Дополнительные премиаль- ные 20 копеек выдавались за хорошую учебу и примерное поведение и на них летом по- купали бумажный стаканчик пломбира. В буфете кинотеатра продавались пирожки с ливером, сдоба, лимонад в бутылках, печенье и конфеты. Там мы покупали сласти в красные дни календаря: на 1 Мая или 7 Ноября, когда родители давали целый рубль нового образца.

Первый корейский фильм, не помню какой, я увидел в конце 1980-х годов. А каждая кинолента, просмотренная в детстве, помнится до мелочей, так как иногда мы ходили на одну и ту же киношку несколько раз. Крутили в основном советские фильмы, многие о войне, изредка показывали комедии. Самыми популярными среди всех зрителей независимо от возраста, пола и национальности были индийские фильмы с танцами, песнями и душещипательными сюжетами. Частенько в зале раздавались громкие всхлипывания, переходящие порой в дружный рев, а корейские тетушки то и дело громко восклицали «Айгу, кичхада!» (Ой, ужас какой!), хлопая себя по ляжкам, будто происходящее на белом полотне касалось их лично или домочадцев. Многие, в том числе здоровенные русские мужики, вываливались из темного кинозала с красными от пролитых слез глазами.

Другой центр жизни моего родного городишки Уштобе сосредоточился вокруг железнодорожного вокзала. С него ведь начинался город – с железнодорожной станции, появившейся во время строительства Турксиба – Туркестанско-Сибирской магистрали. Она была узловой с запасными путями и тупиками, чтобы товарняки и пассажирские поезда могли пропустить экспресс-рейсы, отцепить вагоны от одного состава и прикрепить к друго- му. Кроме самого вокзала , железной дороге принадлежали вагоноремонтное депо, водокачка, ведомственная школа, поликлиника и больница. Старожилы и те, кто вырос в Уштобе, помнят названия желдоршкола, желдорбольница.

Оживление на перроне возникало с прибытием московских или алматинских поездов, едущих в сторону Сибири и Дальнего востока. Поезда стояли минут 15, а то и 30, машинисты проверяли тормозные колодки, в паровозы загружали уголь и заливали воду. Вдоль вагонов метались корейские адимашки вместе с русскими товарками и предлагали всякую еду: вареные яйца, картошку, пирожки, яблоки, соленья. Мальчишки были на подхвате и на крики мамаш неслись за ведерками и банками, чтобы успеть доставить еду к нужному номеру вагона. Разодетые девушки и парни взрослее нас фланировали по перрону, куря папиросы, деланно громко смеясь и ловя взгляды из вагонов. Иногда в толпе промышляли карманники, но за ними зорко следила линейная милиция, и стражам в голубой форме иногда удавалось поймать кого-то за руку.

При вокзале был ресторан. В детстве он казался мне запретным местом, где была совсем другая, непохожая на нашу жизнь. Люди там были из другого теста, чем уштобинцы. Командировочные, отпускники, приехавшие в гости к родным, отставшие от поезда и прощелыги – вот такая публика заседала в ресторане, пила водку, что-то желто-мутное, называвшееся пивом и закусывала чем подавали толстые, бойкие официантки в белых кружевных кокошниках и сероватых, некогда тоже белых фартучках. Еда в ресторане тоже была иной чем у нас дома, никаких сиряги-тянмури, кукси или морковь-чха. Все по стандартному советскому ресторанному меню: котлеты по-полтавски, шашлык по-кавказски, плов по-узбекски, щи-борщи по-украински. Ресторанная жизнь, как и везде в Советском Союзе 1960-х годов, не обходилась без дыма коромыслом от папирос «Беломор» и сигарет «Прима», мата-перемата на понятном «великом и могу- чем» русском языке и стычек и потасовок, чаще всего из-за женщин легкого поведения. Эти детали мне известны, так как мне часто приходилось бывать на вокзале, чтобы проводить маму, ездившую вечерним поездом в Алма- Ату за разными товарами для продажи с небольшой наценкой в корейских колхозах. В советское время это называлось спекуляцией и каралось законом. Но маме надо было прокормить нас – 6 детей, и она горбилась с тяжеленными сумками, перекинутыми через плечи, и держа еще две сумы в своих руках. Моя бедная мама, посвятившая жизнь семье, мужу, дому, перевезла на себе не одну тонну разной мелочи, которой в Уштобе и колхозах не было в магазинах. О маме – Хегай Ольге, рожденной в год Октябрьской революции – 1917-м – в упомянутой корейской деревне Тяпигоу, стоило написать целую книгу. Памятник ей стоит на городском кладбище в Алматы, где она покоится с миром рядом с прахом нашего отца…

Вошедшие в лабиринт, не видят выхода, но пытаются найти его. Я не ищу его в своей памяти, а блуждаю, видя перед собой все новые картинки моего уштобинского детства, меняющиеся, как цветные узоры игрушечного каледойскопа, стремительно летящего в вечность.

Герман КИМ, профессор, кореевед

***

Источник: https://koreilbo.com/

Мы в Telegram