К 120-летию «Охоты на лисицу» (2015 г.)

Воображаемый портрет королевы из французской книги конца XIX века. Прижизненных портретов королевы не обнаружено.

К.В. АСМОЛОВ (ИСАА МГУ, Москва)

Статья посвящена знаковому событию 8 октября 1895 г., когда в ходе организованного японцами нападения на королевский дворец была убита королева Мин Мёнсон. Цель материала — проанализировать все обстоятельства налета, сличив разнообразные свидетельские показания и развеяв некоторые мифы, застрявшие по этому поводу в массовом сознании.

Статья рассматривает несколько вопросов: инициатива нападения и его организация; соотношение сил и участия японцев и корейцев, вопрос о сопротивлении налету, количество жертв. Выводы статьи могут быть суммированы следующим образом.

• Инициатором нападения мог быть как Миура Горо, так и Тэвонгун. Решение принималось совместно, причем Миура, не занимавшийся ранее корейскими делами, сразу же испортил отношения с королевой и, следуя логике фракционной борьбы, нашел союзника в лице Тэвонгуна. Основную роль должны были сыграть солдаты отряда Хуллёндэ, но весть о его расформировании вынудила японскую сторону собрать команду исполнителей менее чем за сутки до налета.
• Националистические корейские историки пытаются свести участие корейской стороны в убийстве королевы к минимуму. Однако участие корейских войск в нападении подтверждается целым рядом свидетелей. Ослабление боеготовности дворцовой стражи, о котором не всегда упоминают, тоже оказалось делом рук корейской стороны.
• Нападение на королевский дворец почти не встретило какого-либо противодействия, никто из нападавших даже не был ранен. Либо репутация королевы и ее клана была такова, что защищать ее ценой своей жизни никому не хотелось, либо коррупция и разложение армии были таковы, что дворцовая стража не была способна оказать сопротивление отряду, не сильно превышающему их числом.
• Несмотря на распространенное представление о том, что это было событие, уникальное по своей кровавости, на деле, по свидетельству К.И. Вебера, количество жертв составило около 20 человек — меньше, чем во время событий 1882 или 1884 гг.

Ключевые слова: Королева Мин, История Кореи, корейско-японские отношения, политическое убийство.

2015 год — год нескольких памятных круглых дат. Одна из них — нападение на королевский дворец 8 октября 1895 г., когда была убита королева Мин Мёнсон. В корейской истории это событие считается знаковым и обросло большим количеством интерпретаций и мифов. Между тем на русском языке пока не было попытки посвятить ему отдельную работу, проанализировав все обстоятельства налета, сличив разнообразные свидетельские показания и развеяв некоторые мифы, застрявшие по этому поводу в массовом сознании. Такую задачу частично пытался выполнить Ким Рёхо[1], но его работа охватывает лишь часть показаний и версий и потому является важным, но лишь первым шагом в разработке данной темы.

Личность покойной королевы была яркой. Влияние, которое она оказывала на корейскую политику, — большим. Но вопрос о месте королевы в истории остается дискуссионным, и у нее есть как апологеты, так и недоброжелатели. Автор по ряду причин относится скорее ко вторым, но в рамках данной работы политика королевы как бы выводится за скобки. И мы будем концентрироваться непосредственно на событиях, приведших к ее гибели, и обстоятельствах этих событий.

Мы попытаемся ответить на несколько вопросов:

• Кому принадлежала инициатива нападения и насколько оно было не личной инициативой посланника Миура Горо, а элементом политики, которую проводили его предшественники?
• Каково было соотношение сил и участия японцев и корейцев? Националистиче-ские корейские историки любят спекуляции вокруг того, что корейцы в лучшем случае сыграли роль статистов или обманутой массовки.
• Каково было сопротивление налету? Точнее, отчего нападение на королевский дворец почти не встретило какого-либо противодействия?
• Насколько налет был выдающимся как по количеству жертв, так и по общему уровню зверства? Здесь мы снова сталкиваемся с распространенным представлением о том, что по количеству жертв и жестокости это было событие, выходящее за рамки обычных переворотов.

Вопрос об источниках и их валидности

По сути, серьезных расследований убийства было два, не считая двух процессов, проведенных коррумпированным корейским правосудием и носивших откровенно заказной характер. Первый суд был устроен Японией, и, хотя он был весьма ангажирован, данные о подготовке налета, представленные на нем, были достаточно подробны.

Второе расследование было предпринято по горячим следам российским посланником К.И. Вебером, стараниями которого японцам не удалось протащить свою «официальную версию». Это расследование важно сбором свидетельств непосредственно об инциденте во дворце, так что они дополняют друг друга, и в его рамках К.И. Вебер взял показания у вана Кочжона, его второго сына, а также А.И. Середина- Сабатина; их показания стали основной уликой, изобличавшей причастность японцев к нападению[2]. Также Вебер опросил бывшего министра земледелия и торговли Ли Бом Чжина, одного из лидеров прорусской фракции, корейского подполковника Хун Ин Тхака, командовавшего дворцовой стражей, и французского епископа в Сеуле Густава Мутеля[3].

Деятельность Вебера по расследованию убийства прекрасно описана в работе Б.Б. Пак, однако стоит отметить, что у него не было возможности опросить большое число свидетелей; к тому же его выборка была несколько ангажирована по политическим причинам, и не все опрошенные, как, например, Мутель, дали релевантные показания.

Некоторые свидетельства имеют самый общий характер: так, показания Ли Бом Чжина, который сбежал из дворца одним из первых, переодевшись прислужником, и еще до рассвета примчался в Русскую миссию, не добавляют ничего. Ли Бом Чжин только подтверждает, что резню устроили японцы.

Показания Сабатина важны, но надо помнить, что Сабатин покинул дворец при-мерно через час после начала штурма и своими глазами видел не все.

Показания вана и его сына обычно считают наиважнейшими после показаний Са- батина, но по иным историям мы знаем привычку Кочжона, мягко говоря, рассказывать иностранным дипломатам то, что они бы хотели услышать, выставляя себя не более чем жертвой обстоятельств.

С показаниями принца же проблема в том, что на самом деле это не его показания как непосредственного свидетеля, а рассказ американскому поверенному в делах в Сеуле со слов одной из фрейлин[4]. То есть: фрейлина рассказала принцу, принц рассказал поверенному, а тот рассказал Веберу. Какая-то часть информации могла исказиться даже ненамеренно, не говоря уже о возможных трудностях перевода.

Подробный очерк происшествия был опубликован в миссионерской газете «Korean Repository» по горячим следам. Там довольно много деталей, проливающих свет на обстоятельства дела. И. Бишоп и Х. Хальберт во многом ссылаются на него.

Предыстория ситуации

Здесь важно вернуться к некоторым событиям, которые предшествовали налету, ибо американский посланник Дж. Силл описывал корейскую политику того времени как «китайскую головоломку», полную заговоров и контр заговоров[5].

Практически сразу же после начала японо-китайской войны ван де-факто оказался под домашним арестом, а королева Мин и ее приближенные были схвачены и сосланы на отдаленный остров, откуда они вернулись только длительное время спустя. Вместо них отвечавший за корейский вопрос посланник Отори Кэйсукэ поставил у власти Тэвонгуна, известного своими антикитайскими взглядами[6], так что с октября 1894 по апрель 1895 г. Ли Ха Ын (Тэвонгун) снова стал фактическим правителем страны[7]. Впрочем, на сотрудничество с японцами он пошел далеко не сразу и только получив от них письменное подтверждение того, что Япония не имеет к Корее территориальных претензий[8].

Правда, быстрый темп реформ вызвал недовольство регента, который не мог спокойно смотреть на наступление прогресса и довольно быстро вступил в конфликт с Иноуэ Каору, который был против общения вана с Тэвонгуном и рекомендовал не пускать его во дворец[9]. Тэвонгун ушел в отставку, но так как другой его сын Ли Чжэ Мён был министром внутренних дел, а внук Ли Чжун Ён занимал важную должность при дворе, он сохранял свое влияние[10].

По мере развития реформ Тэвонгун решил низложить Кочжона, а вместо него посадить на трон своего любимого внука Ли Чжун Ёна (1870-1917), для чего повел тайные переговоры с Китаем и антияпонски настроенными лидерами тонхак. Утверждается, что через Ли Чжун Ёна он даже пытался выяснять у английского генерального консула, не согласится ли Англия оказать помощь Корее против японцев, получив в вознаграждение порт Гамильтон (острова Комундо), а в руки японского военного начальства попали документы, говорящие о тайных сношениях между ним и китайскими генералами[11].

Но его план был раскрыт японцами, и 19 апреля 1895 г. Ли Чжун Ён был арестован и обвинен в попустительстве тонхак, заговоре против вана и убийстве Ким Хак У — одного из представителей прогрессистов, который в октябре 1894 г. был зарублен группой нападавших в собственном доме[12]. Главным обвинителем был Мин Ён Ик, любимый племянник королевы и неудавшаяся жертва покушения во время мятежа года Капсин (1884 г.): не имея возможности замахнуться на Тэвонгуна, партия королевы ударила по его любимому внуку. Японцы, кстати, были солидарны с этими обвинениями, и их газеты тоже писали о том, что Тэвонгун планировал переворот[13].

Тэвонгун попросил разрешения встретиться с внуком, но ему было отказано. Тогда он приказал своим людям взломать двери тюрьмы и оставался с внуком всю ночь, чтобы посланные наемные убийцы не смогли задушить его в камере, как это перио-дически случалось с обвиненными в заговоре[14].

Неизвестно, был ли Ли основным инициатором всего этого или же просто под-держивал идею, но самого факта того, что его имя употреблялось в таком контексте, оказалось достаточно для его изгнания на отдаленный остров Кёдон[15]. Старший брат вана Ли Чжэ Мён также был вынужден уйти в отставку.

Интересно, что Хальберт, описывая этот случай, представляет его как удар со стороны прояпонской группировки, в рамках которого министр Пак Ён Хё заслужил признательность вана, разоблачая планы сторонников Тэвонгуна[16]. Британский же консул считал, что виноват Тэвонгун, а не его внук, и что основные показания против принца были получены от убийц Кима, которые дали их под пытками в присутствии японского представителя. Японские документы показывают иную картину. Иноуэ пытался быть наставником принца Ли, хотел сделать из него реформатора, и именно его стараниями смерть заменили на ссылку, а через какое-то время Ли вернули в столицу[17], но вскоре отправили в Японию.

Как бы то ни было, под давлением как японцев, так и клана Мин, Тэвонгун был устранен из политики. Союз между недругами Тэвонгуна был чисто тактическим, но в результате и согласно логике фракционной борьбы клика королевы Мин, всегда противоположная позиции Тэвонгуна, начала возвращаться в большую политику.

Одновременно с этим в конце апреля 1895 г. Россия, Германия и Франция в ходе так называемой трехсторонней интервенции потребовали пересмотра итогов войны, возвращения Китаю Ляодунского полуострова, а также вывода из Кореи японского военного контингента. Страна восходящего солнца еще не была готова к противо-стоянию с европейскими державами и была вынуждена выполнить их требования. Ляодун и Порт-Артур пришлось отдать, причем достались они не Китаю, а России, отчего в правительственных кругах начала набирать силу прорусская фракция.

Вот тогда-то ранее ориентировавшийся исключительно на Китай клан Мин[18] и лично королева бросились в объятия России, которая: а) наглядно продемонстрировала свою способность укротить соседа[19], б) осталась единственным вариантом методом исключения. Сыграл свою роль и талантливый дипломат К.И. Вебер, который был в то время посланником в Сеуле.

Клика королевы перешла в наступление, и в конце весны — начале лета 1895 г. в Сеуле прошел слух[20], что одна из центральных фигур кабинета министров и лидер прояпонской группировки Пак Ён Хё составил план свержения королевы Мин, но заговор был раскрыт, и он был вынужден вторично эмигрировать в Японию.

Однако детали этого слуха разнятся довольно сильно. По данным К. Вебера, Пак действительно составил заговор, но ему не удалось привлечь к участию в нем других представителей прояпонской партии. Заговор был раскрыт, и в ночь с 24 на 25 июня был опубликован декрет об аресте Пака. После этого тот сначала прятался в японском посольстве, а когда это стало известно, под японским конвоем отправлен в Чемульпхо для высылки в Японию[21]. Хальберт пишет, что дело было как в конфликте с Тэвонгуном и роли Пака в разоблачении заговора Ли Чжун Ёна, так и в том, что «у него были свои идеалы и свое мнение, и он скорее работает на Корею, а не на Японию. Он не поддержал некоторые планы японцев, которые должны были помочь им, и в итоге стал помехой для своих бывших благодетелей. Между тем король и королева были привязаны к нему»[22]. Оттого, когда Тэвонгун представил вану обвинения в государственной измене против Пака, ван и королева этому не поверили, но понимали, что с учетом его прошлого его не спасти. Тогда королева посоветовала Паку бежать, пока ему не было предъявлено обвинение[23]. Как бы то ни было, Пак Ён Хё был обвинен в заговоре против вана и королевы и объявлен врагом государства, так что каждый увидевший его имел право убить его на месте[24].

В мае 1895 г. были выведены из правительства обвиненный в злоупотреблениях военный министр Чо Хи Ён, министр финансов О Юн Чжун и министр иностранных дел Ким Юн Сик[25]. Освободившиеся в правительстве места заняли члены прорусской партии Ли Бом Чжин (1853-1911) и Ли Ван Ён (1858-1926)[26].

25 июня 1895 г. в присутствии сеульского дипломатического корпуса ван Кочжон заявил, что ни один из подписанных им в последние шесть месяцев указов или законов не является результатом осознанного и свободного выбора, а значит, они должны быть аннулированы[27]. 12 июля он издал специальное обращение к нации, в котором повторил эту мысль и призвал правительство пересмотреть решения, принятые с осени прошлого года[28]. Таким образом, реформы года Кабо были фактически дезавуированы.

Мины снова заняли ключевые посты, причем не только Мин Ён Ик, но и целый ряд королевских родственников, включая одиозного Мин Ён Чжуна, который был ответственным за большинство громких злоупотреблений властью перед началом японо-китайской войны. Несмотря на то что формально при дворе оставалось около сорока японских советников, их мнение никто не слушал[29].

Затем клика Минов решила расформировать контролируемую японцами армию и отправить в отставку Ким Хон Джипа, который был премьером с августа 1895 по февраль 1896 г. Есть информация о том, что через российского поверенного в делах ван даже пытался передать правительству России просьбу об установлении российского протектората[30].

В этой обстановке в сентябре 1895 г. приступил к исполнению своих служебных обязанностей в Сеуле новый посланник Миура Горо, и нам стоит сказать пару слов о том, кем он был до того. Обычно о нем пишут как о «бывшем военном без дипломатического опыта», и это подразумевает его принадлежность к сторонникам жесткой линии в корейском вопросе. На самом деле к моменту назначения в Корею он уже был в отставке (с 1888 г., после конфликта с политической верхушкой княжества Тёсю), а в качестве военного был известен в основном подавлением мятежей националистических радикалов (пример: Сацумское восстание 1877 г.).

Миура был верующим буддистом, выглядел пожилым человеком, и поначалу было непонятно, почему именно он заменил Иноуэ. Один из слухов говорил, что Миура был хорошим другом Пак Ён Хё. По этой или иной причине отношения Миура с королевской семьей сразу же не задались. 19 сентября, когда Кочжон праздновал годовщину спасения королевы от «стрелецкого бунта» 1882 г., Миура явился на аудиенцию одетым не по форме, отчего Кочжон отказался его принять. Королева также постоянно заявляла ему, что «вам бы лучше бить в деревянную рыбу (било в виде рыбы в буддийских монастырях. — Ред.) и читать сутры, а не давать советы королеве»[31].

По мнению Миура, известному по его докладам в Токио (на них ссылается суд в Хиросиме), дела в Корее шли из рук вон плохо. «Своеволие» корейского двора росло день ото дня. Настолько, что начал обсуждаться проект, по которому отряд Хуллёндэ, обученный военному делу под руководством японских офицеров, должен был быть расформирован, а его офицеры наказаны. Также из докладов Миура следует, что двор разрабатывал план по узурпированию политической власти путем разжалования, а иногда и убийства членов кабинета министров, подозреваемых в преданности делу прогресса.

Миура тревожила возможность срыва внутренних реформ, и он полагал что политика королевы не только ошибочна для Кореи, но вообще наносит ущерб интересам этой страны. Он считал, что применение эффективных средств силовой защиты обеспечит независимость корейского государства и поддержит престиж японской империи в стране.

Организация налета

И вот, пока Миура думал, Тэвонгун тайно пришел к нему с просьбой о помощи. Когда именно это случилось, неизвестно, но, по данным Х. Хальберта, бывший регент сблизился с новым посланником Японии с самой их первой встречи[32]. Используя в качестве посредника сотрудника посольства Хоригути Куманити, он вышел на контакт с Миура и заявил что готов забыть прошлые разногласия.

После некоторого колебания Миура согласился, и 3 октября провел совещание с членами миссии Сугимурой Фукаси (вторым секретарем посольства) и Окамото Рюноскэ (сотрудником миссии, бывшим офицером японской армии). Было решено, что добиться смены режима можно, убив королеву и использовав солдат Хуллёндэ, чувствующих себя в опасности из-за ненависти двора, и молодежь, выражающую недовольство ходом событий, а также добившись поддержки японских войск, дислоцированных в Сеуле.

Сугимура, который помнил проблемы общения с регентом, настоял на том, чтобы Тэвонгун подписал специальный документ, содержавший обязательства, которых должен был придерживаться отец вана, и перечень того, что в рамках совместного проекта должен бы сделать он. Бывшему регенту было предложено подписать соглашение о том, что: а) он не будет вмешиваться в политическую деятельность без веских причин, б) не будет выступать против курса реформ и пребывания у власти прояпонской группировки Ким Хон Чжипа, в) его старший внук будет назначен министром двора, а младший будет послан учиться в Японию на три года[33].

5 октября Окамото доставил документ в загородную резиденцию Тэвонгуна (со-временный сеульский район Ёнсан), и Тэвонгун вместе со своими сыном и внуком согласился на предложенные условия. Опасаясь, что визит Окамото в резиденцию Тэвонгуна вызовет подозрения, японцы пустили слух, что Окамото приехал туда с целью проститься с принцем перед отъездом домой; для придания слуху достовер-ности 6 октября Окамото уехал из столицы.

Переворот планировался на 10 октября, но утром 7 октября по распоряжению двора японское дипломатическое представительство посетил военный министр Ан Гён Су, который заявил, что Хуллёндэ в самом скором времени собираются раскассировать, и спросил мнения японских дипломатов по этому вопросу. Ан Гён Су также проинформировал, что всеми дворцовыми делами будет заведовать Мин Ён Ик. Стало очевидно, что никаких задержек больше быть не может. Миура и Сугимура послали телеграмму Окамото с просьбой вернуться в Сеул.

Поначалу ставку собирались делать на Хуллёндэ, и единственными вовлеченными людьми с японской стороны были Окамото, который должен был сопровождать Тэвонгуна, и четыре переводчика при Хуллёндэ. Однако в новой ситуации этого показалось мало, и Миура начал собирать команду где мог. Во-первых, он дал указания командующему японским батальоном в Сеуле связаться с Хуллёндэ и быть готовым поддержать переворот во главе своего подразделения.

Во-вторых, он вызвал Адати Кэндзо и Кунитомо Сигэаки и просил их собрать своих товарищей для того, чтобы встретить Окамото в Ёнсане и охранять Тэвонгуна как претендента на престол. Миура сказал им, что от успеха плана зависит искоренение зла, совершавшегося на протяжении последних двадцати лет и вредившего Японии, и «подстрекал их к убийству королевы по приходу во дворец»[34].

Адати и Кунитомо были довольно заметными людьми в японской диаспоре в Корее. Кунитомо был известным сторонником агрессивной политики Японии и членом т.н. «Сэйкося» («Общества политического образования»), целью которого было рас-пространение политики паназиатизма и японских школ[35]. Адати сначала был военным корреспондентом во время японо-китайской войны, а затем начал издавать газету для японцев, выходившую под названием «Хансон синбо».

Адати и Кунитомо поняли, что речь идет об убийстве королевы, и стали собирать сообщников. На призыв откликнулись 24 человека самого разного происхождения: от мелкого торговца лекарствами Тэрасаки Ясукити до начинающего тогда (и очень известного впоследствии) писателя и журналиста Сиба Сиро. Иногда эту разношерстную компанию называют ронинами, но это несколько неверно — со времени реставрации Мэйдзи прошло почти 30 лет, и мы явно имеем дело со следующим поколением. Иное дело, что среди японской диаспоры, возможно, хватало людей с бурной биографией, решительным характером и умением обращаться с оружием. Некоторые из них с самого начала знали, на что идут, некоторые присоединились ради интереса.

В-третьих, Миура приказал Огивара Хидэдзиро, имевшему отношение к японской полиции, «принять меры», после чего тот отдал приказ полицейским, находившимся в резерве, надеть гражданскую одежду, взять мечи и отправиться в Ёнсан. Наконец, он послал своих людей к Тэвонгуну и Ли Чжу Хве — заместителю военного министра и ярому стороннику регента, который тоже стал собирать своих людей и двинулся в Ёнсан.

В ночь на 8 октября все группы японцев (полицейские в штатском под командованием Огивара, компания Адати и Кунитомо, вернувшийся Окамото и др.) собрались в резиденции Тэвонгуна. Окамото составил план штурма, и примерно в 3 часа утра рейд на королевский дворец стартовал. Тэвонгун двигался в паланкине (на тот момент ему было 76 лет), японцы, всего около 50 человек, — пешком. С ними были Ли Чжу Хве и другие корейцы из числа сторонников регента. У западных ворот Сеула процессия соединилась с представителями Хуллёндэ и быстрым шагом направилась ко дворцу Кёнбоккун.

Подобный «таймлайн» довольно важен хотя бы тем, что развенчивает миф о «специально выписанном из Японии отряде гангстеров», который за такое время просто не успел бы собраться и доехать. Скорее все выглядит как форс-мажор, при котором команду японских участников налета собирали «по объявлению» и среди доверенных знакомых.

Еще одна любопытная деталь. Перед отправлением Окамото собрал всех у парадных ворот резиденции регента и сообщил им о том, что им придется иметь дело с «лисой», давая знать, что королева в любом случае должна быть убита. По некоторым иным данным, план налета на дворец и убийства королевы изначально имел кодовое название «Охота на лисицу». Будто бы это было связано с тем, что Миура, который был глубоко верующим буддистом, перед решением атаковать несколько дней сидел дома и читал сутры, пытаясь найти оправдание своему будущему поступку. Возможно, представление о том, что целью атаки является не человек, а лиса-оборотень, позволяло ему не испытывать моральных терзаний, тем более что образ оборотня, который под маской прекрасной женщины дорывается до власти и губит страну, распространен и в Японии, и в Китае.

Остается вопрос о том, насколько действия Миура были его личной инициативой, а не развитием общеяпонского курса на подчинение Кореи, который не менялся в зависимости от посланника. Корейские националисты и ряд российских историков придерживаются второй точки зрения, Хальберт не верит в виновность Иноуэ и подчеркивает, что тот скорее опирался на королеву, поддерживая ее в противостоянии Тэвонгуну как последовательному противнику реформ[36].

История Ли Чжун Ёна тоже, на взгляд автора, говорит о том, что японское руководство, в том числе Иноуэ, не воспринимало Тэвонгуна как прояпонскую силу и, наоборот, пыталось удалить его из политики. Похоже, союз между японцами и Тэвонгуном возник только после того, как в Сеуле сменился японский посланник.

В этом контексте неясно, кто первым проявил инициативу. То ли далекий от корейской политики Миура решил действовать по принципу «враг моего врага — мой друг», то ли Тэвонгун воспользовался тем, что новый японский посланник плохо разбирается в местных делах, и с его помощью можно ликвидировать давнего соперника.

Охрана дворца и ее сопротивление

Теперь разберем соотношение сил. В письме Сабатина указано, что в налете на дворец принимали участие человек 50 японских солдат, некоторое количество японцев в штатском и 200-300 солдат корейской армии, обученных японцами. По иным данным, в налете принимало участие максимум полсотни японцев, плюс до тысячи солдат Хуллёндэ, руководимых У Бом Соном и Ли Ду Хваном. Однако численность данного отряда всего составляла 1000 человек, поэтому более верной представляется информация, что в нападении принимали участие только два из трех батальонов, ко-торыми собственно, и командовали У и Ли. Всем же подразделением командовал Хон Ге Хун, спасший королеву во время солдатского бунта 1882 г., а затем известный походом против повстанцев-тонхак. Некоторые слухи даже делают его любовником королевы, и к заговору Тэвонгуна и Миура он точно не имел никакого отношения (что подтверждает и его последующее поведение).

Известно, что отряд Хуллёндэ обучался японскими военными советниками и был хорошо подготовлен, причем брали туда скорее бедноту, чем янбанов. Во многом из- за этого между Хуллёндэ и формально элитными частями существовали отношения «гвардейцев короля» и «гвардейцев кардинала», причем особенно часто стычки воз-никали между ними и коррумпированной полицией, которая набиралась из дворян. Последнее крупное столкновение между солдатами и полицейскими произошло во время Фестиваля середины осени, после чего полиция покинула свои рабочие места, и за порядком в городе скорее следили солдаты.

Королевский дворец охранялся дворцовой стражей под командованием полковника Хён Ин Тхака, который тоже был доверенным лицом королевы, оказавшим ей помощь во время событий 1884 г. Однако как Хальберт, так и ряд иных очевидцев пишут, что в течение нескольких дней, предшествовавших налету, силы дворцовой стражи были «бессовестно подорваны». Число солдат и офицеров во дворце было сокращено, оружие было заменено на худшее, а боеприпасы уничтожены[37]. Судя по А. Середину-Сабатину, всего во дворце должно было быть 1500 солдат и 40 офицеров, но на момент штурма было всего 250-300 солдат и 8 офицеров[38]. Эти цифры важны, так как показывают нам, что внутри находилась одна пятая от списочного состава войск, причем отсутствие положенного числа солдат сложно объяснить тем, что кто-то разбежался. Мы видим, что по штатному расписанию на каждый взвод из 30-35 солдат приходилось по одному офицеру. Если мы посчитаем количество оставшихся во дворце солдат и офицеров, то увидим, что соотношение примерно сохранилось. Значит «массовый исход» дворцовой стражи проходил под руководством офицеров, в противном случае их во дворце осталось бы существенно больше восьми. Словно кто-то заранее готовился к нападению, ослабляя дворец тогда, когда охрана была нужна ему больше всего[39].

Автор видит несколько версий того, чем могло быть обосновано ослабление боеготовности. Первая заключается в том, что дворцовая стража в целом не представляла серьезной опасности, что подтверждается цитатой из Вебера: «Охраняющая королевский дворец стража есть сброд без дисциплины, без руководителей. От нее нельзя ожидать малейшего отпора, и при первом же выстреле она разбежится во все стороны»[40].

Вторая грешит на военного министра Чо Хи Ёна, который принадлежал к сторонникам реформ; он мог бы отдать такой приказ, и его впоследствии причисляли к главным виновникам инцидента, но в документах Хиросимского суда он не фигурирует. Либо это мог сделать его заместитель Ли Чжу Хве, который был вовлечен в заговор. Однако неясно, был ли такой приказ отдан (предполагаю, что к нынешнему времени упоминания о нем уже бы всплыли) и если был отдан, то исходил ли этот приказ от японцев или, скажем, от Тэвонгуна. К тому же мы знаем, что решение об атаке в ночь на 8 октября было принято спонтанно, в то время как ослабление дворцовой стражи началось ранее. И хотя в течение всех событий начальником дворцовой стражи де-факто являлся американский военный советник генерал Вильям Мак-Эн- тайр Дай, его попытки повышения боеготовности неоднократно срывались[41].

Третья связана с излишним доверием двора японцам. Известен разговор, который Иноуэ имел с королевой незадолго до его отъезда. В нем она сказала: «У меня вызывает сожаление, что моя инициатива сближения с Японией была отвергнута. С другой стороны, японский посланник содействует росту власти Тэвонгуна, который показал свое недружелюбие к японцам». В ответ Иноуэ заверил, что «японское правительство не забудет защитить королевский дом и обеспечить безопасность страны», после чего ее беспокойство за будущее стало гораздо меньше[42]. Возможно, это заставило вана не принять всерьез то, что произошло позднее, и не начать действовать при первом намеке на опасность.

Четвертая версия отдает конспирологией, но, возможно, остальная часть стражи была нужна для чего-то иного? Она строится на том, что впоследствии обвинение в том, что охрана дворца была намеренно ослаблена, не выдвигал даже ван. И возникает вопрос, не было ли это связано с тем, что верные люди были нужны королеве для чего-то иного: например, для превентивного удара по своим противникам, которые, однако, успели раньше?

Второй вопрос — почему в ситуации явной угрозы (вооруженные люди на подступах к дворцу) ван, в правление которого уже случилось минимум два заговора (1882 и 1884 гг.), не принял меры. Х. Хальберт выдвигает два объяснения. Первое говорит о том, что Кочжон советовал жене отправиться в безопасное место, на что она ответила, что сделает это при условии, что вдовствующая королева покинет дворец вместе с ней, но та отказалась. Второе, что их ввел в заблуждение министр Чон Бён Ха, который возвысился благодаря покровительству королевы и заключил сделку с японцами, заверяя при этом Ее Величество, что ее жизнь находится в полной безопасности[43].

Как бы то ни было, уже во второй половине дня 7 октября подходы к резиденции королевы не охранялись, что было чрезвычайно странно. При этом снаружи дворца находились бунтующие солдаты Хуллёндэ. Их настроения подогревались слухами о том, что скоро отряд распустят, а его членов подвергнут репрессиям, и что в конфликтах армии и полиции двор всегда на стороне последних. «Korean Repository» отмечает, что солдаты были одеты в белое, что заставляет предположить, что нападавшие были в гражданской одежде, а не в форме[44].

В течение ночи с 7 на 8 октября солдаты передвигались туда-сюда, и их было хорошо видно из дворца. В 4 часа утра во дворце раздался крик, что его атакуют, после чего офицеры дворцовой стражи поспешили к резиденции короля и на внешние посты. Штурма не было, но было обнаружено, что у стены дворца находится группа японских солдат, так как недалеко от него находились японские казармы. Вот показания полковника Ли Хак Кюна, которые он дал в Русской миссии в Сеуле: «Было около 4:30 часов. Я стоял на стене у малых северных ворот и при ярком лунном свете ясно мог видеть в бинокль около двенадцати теней от двигавшихся по северо-западной стене людей»[45].

Это частично совпадает с показаниями генерала Дая и Середина-Сабатина, которые, глядя через щель ворот, увидели группу японских солдат со штыками; после того как их заметили, японцы спрятались в тени стены. Кроме того, под другой частью стены обнаружилось около двухсот солдат Хуллёндэ.

Через какое-то время стало понятно, что противник накапливается[46]. О ситуации известили командира Хуллёндэ, и когда Хон Ге Хун добрался до дворцовых ворот, он обнаружил, что главный вход окружен его подчиненными. По информации, которую приводит «Korean Repository», Хон приказал солдатам разойтись и вернуться в казармы, после чего те открыли по нему огонь. Хон получил 8 пуль, упал с коня и был добит мечами. Это стало сигналом для штурма дворца[47].

По российским данным, дворец атаковали не сразу, а после того, как солдатам зачитали речь, смысл которой Сабатин, плохо знавший корейский, не понял. После этого начался штурм, при этом Сабатин отмечает как нежелание нападавших убивать защитников дворца (стрельба велась поверх голов и имела целью скорее напугать противника), так и то, что последние не оказывали сопротивление и практически сразу же обратились в бегство, бросая оружие и форменную одежду[48]. Генерал Дай пытался что-то сделать, но после пяти или шести залпов нападавших солдаты дворца рванули мимо резиденции Кочжона к воротам королевы с таким напором, что снесли двух иностранцев[49]. По одной из версий, примерно 120 стражников скопилось в одном из проходов. Их пытались воодушевить, однако они были слишком напуганы, чтобы подчиняться командам. И когда у одного из них случайно выстрелило ружье, остальные стали палить во все стороны, в том числе друг в друга, убив или ранив 7-8 человек.

Любопытно, что, хотя апологеты королевы представляют штурм как сражение (и у некоторых Хон Ге Хун даже погибает в бою), на деле никто не пытался оказывать серьезное сопротивление. Даже самые активные члены прорусской партии в лице Ли Бом Чжина немедленно переоделись в платье прислужника и, перебравшись через стену, бросились в Русскую миссию с вестью о том, что японцы напали на дворец, вероятно, чтобы убить королеву, и ван умоляет американского и русского представителей поспешить на помощь.

В этом контексте очень забавны показания командира стражи Хёна, которые напоминают автору попытки формального оправдания некоторых современных военных: в такое-то время он получил информацию, что японцы окружили дворец, и приказал быть наготове, затем начался штурм, он закрыл ворота и принимал участие в сопротивлении, но японцы хлынули толпой и его солдаты рассеялись, после чего Хён, не пытаясь оказывать сопротивления, был захвачен в плен[50].

А.И. Середин-Сабатин свидетельствует: «Ворвавшись, новые корейские солдаты сделали три залпа (каждые в 30-40 выстрелов) по дворцовым солдатам. Между прочим, нападающие, видимо, не имели намерения убивать много народа, так как стреляли очень высоко. Я с генералом Дай стояли на линии огня, вдоль стены… не далее как в 80 шагах (или ярдах) от стреляющих, но пули, как я сужу по своему в то время впечатлению, пролетали не ниже чем футов на 20-30 над головой. На моих глазах только один дворцовый солдат был ранен в плечо (из трех залпов)»[51]. Вебер тоже отмечает, что атакующие стреляли вверх и большинство пуль попали в верхний этаж ближайшего нежилого дома[52].

Объяснения того, отчего нападающие били поверх голов, базируются на показаниях одного из солдат: «Ранним утром 8-го числа японские инструкторы и несколько корейских офицеров, в числе которых были У Бом Сон (командир второго батальона) и Ли Ду Хан (командир первого батальона), приказали построиться и увезли нас из казармы. На вопрос солдат, куда их везут, они толком не ответили, сказав, что надо проучить корейских полицейских, с которыми они имели недавно стычки. Но, прибыв к крепостным воротам, солдаты поняли, в чем дело. Они увидели, что во дворце уже находятся японцы»[53].

Сторонники классической южнокорейской версии пытаются предположить, что У Бом Сон уже во дворце приказал солдатам стрелять в воздух[54], однако это не стыкуется ни со свидетельством Сабатина о том, как выглядело начало штурма, ни с его же заявлениями о том, что корейских солдат он опасался сильнее.

Автору же скорее интересно то, отчего дворцовая стража не стреляла в ответ. Корея — не исключение из случая, когда охрану царствующей особы поручают если не самым подготовленным, то по крайней мере самым лояльным войскам. Занимая оборону во дворце, можно было отбиваться от противника хотя бы до подхода иных лояльных войск или обеспечения эвакуации королевской семьи. Тем более что у атакующих не было особого численного превосходства или подавляющей огневой мощи. Поэтому то, что никто из военных не пытался оказать сопротивление (а это видно из показаний свидетелей, где упоминаются фрейлины или чиновники, но нет ничего про охрану), требует дополнительных объяснений.

Такие объяснения пытаются давать. По мнению профессора Ли Мун Вона, которого цитирует Ким Рехо[55], охрана дворца не оказывала сопротивление потому, что была вооружена старыми винтовками и не могла противостоять японским регулярным войскам. Однако в истории немало примеров, когда даже невооруженные люди оказывали серьезное сопротивление противнику.

Другое объяснение строится на показаниях Ли Хак Кюна, в которых Кочжон «приказал мне принять все меры к предупреждению кровопролития; нашим солдатам велено было стрелять лишь в крайнем случае»[56]. Однако, даже по словам Ли, такое распоряжение ван отдал еще до подхода основных сил налетчиков, и странно то, что ван или не был оповещен об изменении их числа, или был оповещен, но по-прежнему велел не стрелять. Эту странность поклонники правящего дома пытаются объяснить тем, что «непротивление злу насилием составляло кредо короля Кочжона», однако отчего-то ни при подавлении последствий мятежа года Капсин, ни в отношении тонхак или демонстрантов-традиционалистов, ни в событиях более позднего времени это непротивление не проявлялось.

Кстати, исчезновение 1200 солдат и офицеров не могло пройти для полковника дворцовой стражи незамеченным, тем паче что он не спал, а стоял на стене с биноклем, т.е. контролировал ситуацию. Более того, атака, как мы помним, была не внезапной — перед штурмом была произнесена речь.

Объяснений всей этой несуразице может быть несколько. Можно обосновать все плохой подготовкой охраны (в корейской армии традиционно хватало «мертвых душ»), но как минимум заслуживает внимания и версия о том, у солдат не было особого желания защищать королеву, которая действительно воспринималась многими как «символ всех зол разлагающейся династии».

Более того, человек, склонный к конспирологии, вполне может представить себе, что на самом деле был не штурм, а спектакль, где охрана дворца могла иметь заранее данный приказ не вступать в бой, а то и покинуть место будущей бойни.

Ход налета и собственно убийство

Около пяти часов утра мятежники заполнили дворцовый комплекс, практически не встречая сопротивления[57]. Согласно ряду источников, хотя основная группа атакую-щих вошла во дворец через ворота Кванхвамун, группа захвата заранее запаслась лестницами для того, чтобы одновременно, с разных сторон перебраться через стену[58].

Атакующие прошли несколько сот метров к зданию, занимаемому ваном и королевой[59], после чего, по мнению Вебера, «заговорщики, видимо, разделились на две группы: японцы бросились прямо в покои королевы, с угрозами выспрашивая, где она на-ходится; корейцы же остались снаружи, разместившись по окружающим дворцам»[60]. Тэвонгун же вошел в покои короля и взял под свое руководство дворцовые дела[61].

Есть несколько версий того, что произошло непосредственно в покоях вана, так как почти каждый ключевой свидетель или источник излагает несколько иной вариант развития событий.

Главный свидетель в лице Середина-Сабатина по данному вопросу ничего важного не говорит. На женскую половину его занесло толпой, и, поняв, что ему несдобровать, он обратился за защитой к японцу, которого посчитал главным, после чего ему даже дали охрану. Японцы периодически трясли его за воротник и спрашивали, знает ли он, где королева, но смерти королевы он не видел. Как «не видел крови ни на платье, ни на теле кореянок, ни на саблях бушующих японцев»[62].

Следующим свидетелем выступает сам Кочжон. Его «показания» прилагались к донесению К. Вебера: «Король, через переводчика генерала Лежандра (советника короля), сообщил, что на его глазах японцы Окамото (бывший советник при корейском военном министерстве), Судзуки и Ватанабэ ворвались во внутренние покои дворца с обнаженными саблями и первые двое схватили королеву. Здесь он лишился сознания и больше ничего не помнит. Наследный принц видел затем, как королева бросилась бежать, а оба упомянутые японца за нею, но он полагает, что королеве удалось спастись»[63].

Возникает вопрос — Окамото ван мог знать из-за его ранга, но кто такие Судзуки и Ватанабэ, которые в материалах Хиросимского суда не упоминаются как активные участники налета[64]? Откуда ван мог знать их фамилии?

Затем надо помнить, что помещение дворца, где произошел налет, было разделено на мужскую и женскую половину, и что происходило на территории королевы, ван видеть не мог.

Фрейлина, чьи показания традиционно выдаются за показания принца, заявляет, что японцы ворвались в комнату, где находились королева и дамы, с криками: «Где королева?» Министр двора бросился им навстречу, встал между ними и королевой и поднял руки, прося пощады. В ту же минуту ударами сабли ему отрубили обе руки, и он упал, истекая кровью[65]. Японцы ринулись дальше и бросились к женщинам, крича: «Где королева?» — но фрейлина, рассказавшая о происшедшем, как и прочие фрейлины, отвечала, что королевы здесь нет. В это время королева побежала по коридору. Японцы кинулись за ней, настигнув, повалили ее на пол, нанеся тут же несколько сабельных ударов. Смерть была мгновенной. Одна из фрейлин прикрыла лицо покойницы платком, и через некоторое время японцы унесли труп в находящуюся вблизи рощу. Более фрейлина ничего не могла видеть, но один из дворцовых служителей говорил ей, что видел, как японцы затем сожгли королеву.

Есть и показания Тэрасаки Ясукити — одного из активных участников атаки: «Накамура Тадэо, Фудзикацу Акира и я ворвались во внутреннюю комнату королевы, хотя король останавливал нас. Там находились 20-30 придворных дам. Выбросив их всех во двор, мы заглянули под одеяло, там лежала дама. Хотя она была одета как все другие придворные дамы, но ее облик отличался аристократичностью. Мы решили, что это королева Мин. Мы схватили ее за волосы, но она по-прежнему держалась достойно… Я ударил ее ножом и повалил на пол»[66].

Однако этот рассказ не подтверждается иными свидетельскими показаниями. Ван, как можно заметить, называет иные фамилии, а в иных источниках непосредственными убийцами называют Кунитомо и Адати.

Версия, приведенная И. Бишоп, выглядит так: «Японцы вошли в здание и зашли в переднюю, где несчастный король мог их видеть, надеясь отвлечь их и дать королеве время для побега. Некоторые из японских убийц размахивали мечами, грубо обращались с Его Величеством, били и таскали за волосы дворцовых дам в его присутствии. Наследный принц, который находился во внутренней комнате, был схвачен, его шляпа была сорвана и сломана, его схватили за волосы, угрожая мечами, чтобы тот показал дорогу к королеве, но он смог добраться до вана, и они больше никогда не были разлучены.

Все дело заняло не больше часа. Наследный принц видел, что его мать бежит по коридору, преследуемая японцами с мечами, основным стремление убийц было попасть в ее покои. Этажом выше была найдена наследная принцесса с несколькими дамами, она была зарезана мечом, избита и скинута вниз. Министр двора поднял тревогу, чтобы королева была одета и готова бежать и прятаться. Когда убийцы вломились, он стоял в передней Ее Величества с раскрытыми руками, пытаясь защитить ее, предоставляя им подсказку, которую они хотели. Они отрубили ему обе руки и нанесли другие раны, но он умудрился перелезть через веранду в присутствии короля, где и умер от потери крови. Королева, спасаясь от убийц, была настигнута и ранена мечом, падая, как если бы была мертва, но она приподнялась и спросила, жив ли наследный принц, ее идол, из-за этого японец прыгнул ей на грудь и разрубил. Даже потом, хотя медсестра, которую я ранее видел при посещении, закрыла ее лицо, это не было фактом, что она мертва. Японцы положили ее на доски, обернули вокруг нее шелковое покрывало и отнесли ее в сосновую рощу в соседнем Парке оленей, где ее тело облили керосином и сожгли, только несколько костей избежали разрушения»[67].

Следующий в списке источников первый сын короля, кронпринц Сунчжон, который утверждал, что ведущую роль в нападении играли корейские войска, а У Бом Сон непосредственно принимал участие в убийстве королевы. Когда после этих событий У бежал в Японию, Сунчжон специально подослал к нему убийц, которые и ликвидировали его в 1903 г. Конечно, это свидетельство надо учитывать, принимая во внимание олигофрению принца, но о том, что представители Хуллёндэ искали королеву вместе с японцами, пишет и Бишоп[68].

Версия Х. Хальберта (в разных книгах детали варьировались) в целом выглядит так: «Когда японцы подошли к зданию, в котором находились Их Величества, часть из них осталась охранять все выходы, другая — вошла в здание. Толпа японских гражданских лиц, именуемых soshi («громилы», «хулиганы»)[69], и значительное число корейцев при хорошем вооружении ворвались в царские покои. Часть толпы, размахивая оружием, вошла в мужскую часть дворца, но не напала ни на короля, ни на наследного принца, стоявшего рядом. Другая часть рыскала в женских покоях, беря в плен придворных женщин и требуя информацию о местонахождении королевы. Там они встретили министра двора и сразу же смертельно его ранили, однако он сумел доползти до короля, где и был убит. Королева нашлась в одной из комнат своих приближенных, а затем была безжалостно убита. Невозможно с точностью заявить, кто именно нанес решающий удар, японцы или корейцы, однако велика вероятность того, что он был сделан вооруженным японцем. Тело было завернуто в своего рода одеяло, пропитанное горючей жидкостью, и сожжено на краю сосновой рощи, находящейся к востоку от пруда в передней части королевских покоев»[70].

Своя версия есть и у «Korean Repository»: «Атакующие начали искать королеву вместе с частью солдат. Натолкнувшись на министра двора Ли Гён Чжика, они зарубили его. Пострадало несколько фрейлин, в том числе принцесса, которую протащили за волосы, ранили мечом и сбросили с лестницы. Так как не было понятно, которая из четырех женщин является королевой, японцы жестоко убили всех четверых, но, когда служанка указала на одну из убитых как на королеву, это тело сбросили вниз, потоптали и пронзили мечом»[71].

Полковник Хён убийства не видел — после того как он оказался в плену, японцы стали требовать у него, чтобы он указал им королеву. Он отказался, и его оттащили в одно из помещений дворца, где стали бить, но тут из дворца раздались крики, и занимавшиеся им японцы побежали туда. Мельком он видел тело, которое показалось ему мертвой королевой в одеждах фрейлины.

На основании показаний большинства свидетелей К. Вебер суммировал описание убийства в своем отчете так: «Ворвавшись на женскую половину, но, очевидно, не зная в лицо королевы, японцы, по-видимому, наугад стали убивать беззащитных придворных дам, преимущественно тех, которые по возрасту ближе подходили к королеве; тут же покончили и с министром двора[72]. Что касается дальнейших подробностей дела, то пока трудно сказать о них что-либо определенное, потому что масса разноречивых показаний не оставляет еще возможности разобраться и отличить действительность от преувеличений и вымыслов. Вряд ли даже окажется и впоследствии возможным восстановить действительную и полную картину происшествия. Единодушно утвержден только факт, что убивали исключительно японцы и что они совершенно открыто кричали о своей цели убить именно королеву»[73].

Вопрос о зверствах и жертвах

Сразу же огорчим любителей представлять налет как массовое убийство, «совершенное с дикой жестокостью — было одновременно перебито множество охранников дворца и женщин из государева гарема»[74]. Не считая королевы, смерть которой была подтверждена не сразу, тела посчитали практически тотчас: «несколько фрейлин, министр двора, один генерал[75] и около десяти солдат убиты»[76].

Такие данные приводит Вебер, у которого нет причины лгать и тем более занижать число жертв. Выходит, что налет 1895 г. обошелся достаточно малой кровью, особенно если сравнивать с количеством жертв солдатского бунта 1882 г. или даже мятежом года Капсин. Собственно, даже во время захвата дворца в 1894 г., перед началом японо-китайской войны корейцы потеряли 17 убитых и 70 раненых[77].

Безусловно, штурм дворца и убийство королевы есть явление возмутительное, однако субъект возмущения со временем менялся. Изначально шок корейцев был связан с тем, что японцы ворвались во дворец, осмелились поднять руку на королеву и предали ее совсем не королевской смерти.

Затем смерть королевы пытались представить как нечто особо зверское. Это хорошо проявляется в записках, составленных российскими военными в преддверии русско-японской войны и имеющих соответствующее пропагандистское наполнение: «Королева была ранена саблями и замертво упала, тогда ее положили на доску, закутали одеялами и вытащили во двор, откуда вскоре потом унесли в ближайший парк, где набросали на нее мелких дров, все облили керосином и сожгли. Ее сожгли, хотя и раненую, но живую, и она в агонии старалась от огня скрыть голову и руку, стремясь зарыть их в землю»[78].

Впрочем, даже в этом варианте судьба Мин Мёнсон уступает участи сербской королевы Драги Обренович, убитой вместе с мужем в 1903 г.[79]

Затем акцент был перенесен на варварское избиение безоружных женщин[80], хотя пассаж о том, как японцы выбрасывали придворных дам из окон с высоты 6-7 футов (что, правда, составляет около 2 м)[81], скорее говорит о том, что погибших не должно было быть много. Кроме того, под окнами там находилась клумба.

Непосредственные последствия убийства

В тот же день, когда была убита королева Мин, ван подписал указ о передаче исполнительной власти кабинету министров. Охрана вана тоже была заменена[82], а три дня спустя от его имени (но без его подписи) был издан указ, в котором клан Мин был заклеймен как классическая властная клика, наносившая вред стране.

Антияпонски настроенные авторы рисуют в связи с этим драматическую картину, в которой Кочжон категорически отказался подписать подготовленный Миура указ, заявив, что пусть ему отрубят пальцы, но он этого не сделает[83], но эта информация исходит от членов прорусской партии, которые вынуждены были объяснить сей факт российским дипломатам.

Сам же текст стоит того, чтобы быть процитированным:

«32 года прошло со дня моего вступления на престол, но в управлении государ-ством ничто не изменилось к лучшему. Королева Мин постоянно навязывала мне своих родичей и, наконец, совершенно окружила меня ими. Им удалось затмить моё зрение и создать непроницаемую преграду между мною и моими подданными. Пользуясь моим неведением, они притесняли народ, запутывали толкование законов, продавали места и должности, искали только наживы и неоднократно вызывали народные восстания и смуты, грозившие гибелью государству. Козни королевы не были для меня тайною, но что я мог сделать против её могущественных родичей и приверженцев, совершенно опутавших меня?

Приняв наконец твёрдое решение уничтожить их произвол, я в январе прошлого года отправился на поклонение своим предкам и торжественно обещал им по-ложить конец дальнейшему участию минской партии в делах государства. Я на-деялся, что королева раскается в своих поступках, но ошибся. Она продолжала своевольно вводить своих единомышленников, которым, так же как и своим слугам, наказывала шпионить за малейшими моими действиями, подслушивать совещания министров, смущать солдат разными, будто бы от вана исходящими, приказаниями и распространять слух, что ван решил раскассировать некоторые войска.

Главная причина происшедшего во дворце бунта — королева покинула меня в критическую минуту и, как 10 лет тому назад, скрылась бегством. Я принял все меры к отысканию её, но поиски оказались тщетными, она не вернулась. Преступив таким образом свои священные обязательства, она недостойна более носить высокий титул Королевы, а её имя — находиться в храме предков. Желая искупить свои прошлые ошибки, я сим лишаю её королевского титула и низвожу в степень женщины простого класса»[84].

В английском тексте этого письма даже сказано, что королева, обманом завладев государственной печатью, подписывала указы от имени вана с тем, чтобы создать смуту[85], но я хотел бы обратить внимание на другое: на момент указа смерть королевы еще не была полностью подтверждена. В конце концов, во время солдатского мятежа 1882 г. она тоже исчезала, считалась мертвой, и ей даже устроили бутафорские похороны. Но когда политическая ситуация изменилась, государыня снова объявилась. В частности, был слух о том, что королева находится в Русской миссии[86].

Расследование преступления

Нападение собирались списать на Тэвонгуна, но представить убийство королевы как внутрикорейскую разборку не удалось. Во многом это произошло стараниями К. Вебера, который провел независимое расследование и нашел ряд свидетелей, главным из которых был русский архитектор А. Середин-Сабатин.

Таковой в то утро оказался во дворце и как минимум видел вооруженных японцев, которые искали королеву. Сабатин покинул дворец примерно через час после начала штурма и немедленно доложил обо всем российскому посланнику, так что его показания стали основной уликой, изобличавшей причастность японцев к нападению[87].

Вебер же, если верить российским документам, предотвратил публичное заявление вана о том, что японцы ни при чем, которое он должен был дать под давлением и о котором известил его заранее. Вместе с британским и американским посланниками Вебер надавил на Миура Горо, и обошлось без этого[88].

Вначале Миура признал, что среди нападавших могли быть какие-то японцы, однако после того, как стали известны показания Сабатина, ему было очень сложно отнекиваться. Между тем российские дипломаты активно требовали наказания убийц и удаления из дворца отряда Хуллёндэ[89]. Разразился скандал, и в Корею был назначен новый посланник Комура Дзютаро, которого сопровождал все тот же Иноуэ Каору[90].

Что же до дальнейшей судьбы Миура, то через десять дней после трагедии во дворце японское правительство арестовало его и ряд других активных участников нападения на дворец[91]. В январе 1896 г. в Хиросиме над Миура и иными организаторами и исполнителями убийства состоялся «суд». Слово это написано в кавычках потому, что его вердикт 20 января 1896 г. был таков. Признавалось, что Миура Горо и другие сотрудники японской миссии, подготавливая нападение на ванский дворец в Сеуле, решили помочь Тэвонгуну вернуться во дворец и в ходе нападения убить королеву Мин. Указывалось, что около 30 японцев были назначены телохранителями Тэвонгуна при его вступлении во дворец, а более 10 японцев получили задание «покончить с женой вана», и к рассвету 8 октября весь отряд вошел во дворец через ворота Кванхвамун и тотчас же направился во внутренние покои. На этом перечисление фактов обрывалось. И далее было записано: «Несмотря на все эти факты, не хватает доказательств, что кто-либо из обвиняемых совершил ранее задуманное им преступление. Доказательства слишком ничтожны, чтобы обвинять их в каком бы то ни было участии в этом деле. Поэтому обвиняемые, все и каждый, сим оправдываются согласно 165-1 статье Кодекса уголовного судопроизводства»[92].

Надо, однако, сказать и о расследованиях, проведенных корейской стороной. Первое было проведено по горячим следам. Кабинет министров должен был сделать вид, что он расследует нападение на дворец, и кто-то должен был понести наказание хотя бы для удовлетворения общественного мнения. Арестованы и обвинены в непосредственном участии в цареубийстве были трое. Один осмелился прикоснуться к останкам королевы и похоронил ее[93]. Он был определенно невиновен и попал под горячую руку. Второй был лейтенантом Хуллёндэ и обвинялся в том, что, переодевшись в японское платье, ворвался с заговорщиками во дворец и там будто бы собственноручно убил королеву, хотя никаких прямых улик, доказывающих его вину, не было. Хальберт пишет, что он «слишком много знал», а также идеально подходил на роль «козла отпущения»[94]. Третьим был упомянутый выше Ли Чжу Хве — зам. военного министра, однако, хотя он был вовлечен в переворот, против него тоже не было предоставлено никаких прямых доказательств. Зато он оказался главным подозреваемым и как известный сторонник регента и враг клана Мин, и потому, что для отвода глаз было необходимо осудить и казнить кого-то с высоким положением в обществе. Всех троих казнили до конца 1895 г.[95].

Новые поиски убийц начались после того, как Кочжон сбежал в Русскую миссию. Сам ван немедленно объявил главными виновниками инцидента «четырех предателей года Ыльми»: Чо Хи Ёна, Ю Гиль Чжуна, Ким Хон Чжипа и Чон Бён Ха, из которых потенциальное отношение к заговору могли иметь разве что Чо и Чон. Ю вообще попал в этот список за то что написал открытое письмо, в котором обвинял королеву во зле и сравнивал ущерб, нанесенный ею стране, с действиями Марии-Антуанетты во Франции или Кровавой Мэри в Англии. В ходе последующей «охоты на ведьм» Кима и Чона растерзала толпа, Ю успели отбить и переправить в Японию, а Чо остался военным министром из-за политической конъюнктуры.

Однако «суд Линча» — не официальный суд, и таковой тоже состоялся. Хальберт пишет, что он проводился под присмотром К.Р. Грейтхауса, советника юридического министерства и человека с большими познаниями в области законодательства. Тринадцать человек были арестованы и осуждены на открытом судебном заседании, без применения пыток и со всеми привилегиями современного судебного разбирательства. Один человек был приговорен к смерти, четыре — сосланы пожизненно и пять — на более короткие сроки[96]. Такой итог понятен, ибо основные «виновники торжества» или находились в Японии, или уже были убиты толпой.

Заключение

Понятно, что патриотические корейские историки пытаются свести участие корейской стороны в убийстве королевы к минимуму. Однако факты оказываются не в их пользу. Участие Хуллёндэ в нападении подтверждается целым рядом свидетелей, включая кронпринца. Ослабление боеготовности дворцовой стражи, если это была сознательная диверсия, тоже оказывается делом рук корейской стороны хотя бы потому, что у японцев не было возможности влиять на данное подразделение.

Неясен и вопрос о том, от кого в итоге исходила инициатива нападения: Миура Горо принял решение не сразу и только после предложения Тэвонгуна о сотрудничестве, а не сначала решив убить королеву и лишь потом заручившись поддержкой ее врагов. С точки зрения автора, нельзя исключать ситуацию, при которой последний воспользовался этим и убедил Миура в том, что «лисицу надо уничтожить», желая руками японцев ликвидировать свою главную соперницу.

Не стоит забывать о том, что новость о смерти королевы была встречена в Японии скорее с осуждением, причем говорили об этом и такие люди, как Ито Хиробуми. Да, королева была врагом, но ее ликвидация как минимум не принесла должной выгоды и скорее осложнила отношения двух стран. Конечно, никто не наказал Миура за его патриотическую инициативу, но, как кажется автору, если бы убийство королевы планировалось заранее, организаторам не пришлось бы собирать команду исполнителей менее чем за сутки до налета.

Что же до обстоятельств успешного нападения, в ходе которого никто их нападавших даже не был ранен, то оба основных объяснения отнюдь не выставляют корейский двор в позитивном свете: либо репутация королевы и ее клана была такова, что защищать ее ценой своей жизни никому не хотелось, либо коррупция и разложение армии достигли той точки, при которой даже дворцовая стража не была способна оказать сопротивление отряду, не сильно превышающему (если вообще превышающему) ее числом.

_____

[1] Ким Рехо. Гибель королевы Мин. Новая версия // Корея. Сборник статей. М., 1998. С. 123–137.

[2] Корея глазами россиян (1895–1945). Сборник архивных документов и публикаций старой прессы. Сост.: Ю.В. Ванин, Б.Д. Пак / ИВ РАН, Региональная обществ. организация «Первое марта». Тула: Гриф и К, 2008. С. 14–22.

[3] Пак Б.Б. Российский дипломат К.И. Вебер и Корея. М., 2013. С. 177–179.

[4] Там же.

[5] Neff, Robert. Letters from Joseon: 19th-century Korea through the Eyes of an American Ambassadorʼs Wife. Seoul, 2013. P. 178.

[6] См.: Cumings, Bruce. Koreaʼs place in the sun: A modern history. Chicago, 2005. Р. 120.

[7] Толстокулаков И.А. Политическая модернизация Южной Кореи: опыт историко-политологического анализа. Часть 1. Владивосток, 2007. С. 239.

[8] Korea Old and New. A History. Seoul, 1990. Р. 223.

[9] Neff, Robert. Letters from Joseon. P. 143.

[10] Hulbert, Homer B. The history of Korea. Vol. 2. Seoul, Methodist Pub. House, 1905. P. 280.

[11] Пак Б.Б. К.И. Вебер и Корея. С. 152.

[12] Hulbert, Homer B. The history of Korea. Vol. 2. P. 277.

[13] См.: Neff, Robert. Letters from Joseon. P. 173.

[14] Ibid.

[15] Hulbert, Homer B. The Passing of Korea. New York, Doubleday, Page & Company, 1906. P. 131.

[16] Hulbert, Homer B. The history of Korea. Vol. 2. P. 283.

[17] Neff, Robert. Letters from Joseon. P. 176.

[18] Хорошим примером этого является роль, которую сыграл Мин Ён Ик в срыве российско-корейских переговоров в 1880-е гг.

[19] Пак Б.Д. Россия и Корея. М., 2004. С. 220.

[20] Надо отметить, что начиная с реформ года Кабо дворец был наводнен слухами о заговорах или разоблаченных попытках заговоров, причем не всегда понятно, где речь шла о реальном событии, где — о навете, а где — просто о слухах.

[21] Пак Б.Б. К.И. Вебер и Корея. С. 164–165.

[22] Hulbert, Homer B. The Passing of Korea. Р. 132

[23] Ibid. P. 133.

[24] Neff, Robert. Letters from Joseon. P. 178.

[25] Пак Б.Б. К.И. Вебер и Корея. С. 164–165.

[26] Лю Ён Ик относит Ли Ван Ёна к американской партии наряду с Пак Чхон Яном (первым дипломатическим представителем в США) и Юн Чхи Хо.

[27] Вообще, многие объяснения Кочжона очень сильно напоминают заявления некоторых современных политиков о том, что их страница в социальной сети «Вконтакте» или электронная почта были взломаны вражескими хакерами, которые приписали им экстремистские или сомнительные заявления.

[28] Толстокулаков И.А. Политическая модернизация Южной Кореи. Часть 1. С. 243.

[29] Neff, Robert. Letters from Joseon. P. 279–280.

[30] 0 Курбанов С.О. Курс лекций по истории Кореи с древности до конца ХХ века. СПб., 2002. С. 336.

[31] Neff, Robert. Letters from Joseon. P. 279–280.

[32] Hulbert, Homer B. The history of Korea. Vol. 2. P. 286.

[33] Duus Peter. The Abacus and the Sword: The Japanese Penetration of Korea, 1895–1910. P. 110–111.

[34] Bishop Isabella Bird. Korea and her neighbors, London: J. Murray, 1898. Р. 270–275.

[35] Duus Peter. The Abacus and the Sword: The Japanese Penetration of Korea. Р. 110–111.

[36] Конечно, Иноуэ скорее поддерживал прогрессистов, но после того, как Пак Ён Хё покинул страну, и ему пришлось выбирать между королевой и Тэвонгуном, он выбрал королеву.

[37] Bishop Isabella Bird. Korea and her neighbors. Р. 271.

[38] Корея глазами россиян (1895–1945). С. 14–22.

[39] Neff, Robert. Letters from Joseon. P. 281–284.

[40] Пак Б.Б. К.И. Вебер и Корея. С. 71.

[41] Hulbert, Homer B. The history of Korea. Vol. 2. P. 294–295.

[42] Bishop Isabella Bird. Korea and her neighbors. Р. 269–270.

[43] Hulbert, Homer B. The history of Korea. Vol. 2. P. 294–295.

[44] Neff, Robert. Letters from Joseon. P. 283.

[45] Ким Рехо. Гибель королевы Мин. Новая версия. С. 123–137.

[46] Пак Б.Б. К.И. Вебер и Корея. С. 177–179.

[47] Neff, Robert. Letters from Joseon. P. 281–284.

[48] Корея глазами россиян (1895–1945). С. 14–22.

[49] Bishop Isabella Bird. Korea and her neighbors. Р. 271.

[50] Интересно, что при этом Хён не упоминает о корейской части атаковавших, в налете принимают участие только японцы, в форме или в гражданской одежде.

[51] Корея глазами россиян (1895–1945). С. 14–22.

[52] Пак Б.Б. К.И. Вебер и Корея. С. 177–179.

[53] Ким Рёхо. Гибель королевы Мин. Новая версия. С. 123–137.

[54] Забавно, что Ким Рёхо вообще пытается сделать из этого вывод о том, что в соответствии «с законом королевского двора, согласно которому во дворце могли умирать только члены королевской фамилии, …корейцы не имели права убивать во дворце корейцев или чужеземцев. Убивать могли только японцы». Профессор Ли Мун Вон также склонен думать, что отряд, выстроившийся во дворе покоев королевы, состоял из японцев, одетых в форму «новых» корейских солдат. Так сильно желание южнокорейских историков сделать это преступление не следствием внутрикорейской борьбы за власть, а убийством, к которому корейцы отношения не имели.

[55] Ким Рехо. Гибель королевы Мин. Новая версия. С. 123–137.

[56] Там же.

[57] Neff, Robert. Letters from Joseon. P. 281–284.

[58] 8 Пак Б.Б. К.И. Вебер и Корея. С. 177–179.

[59] Bishop Isabella Bird. Korea and her neighbors. Р. 271.

[60] Пак Б.Б. К.И. Вебер и Корея. С. 177–179.

[61] Hulbert, Homer B. The history of Korea. Vol. 2. P. 294–295.

[62] Корея глазами россиян (1895–1945). С. 14–22.

[63] Ким Рёхо. Гибель королевы Мин. Новая версия. С. 123–137.

[64] А лиц по фамилии Судзуки в документах два, один из которых переводчик при Хуллёндэ.

[65] Согласно материалам суда, его будто бы убил некто Хираяма Ивахико (во всяком случае, против него было выдвинуто специальное обвинение).

[66] Ким Рёхо. Гибель королевы Мин. Новая версия. С. 123–137.

[67] Bishop Isabella Bird. Korea and her neighbors. P. 271.

[68] Ibid.

[69] Hulbert, Homer B. The history of Korea. Vol. 2. P. 294–295.

[70] Hulbert, Homer B. The Passing of Korea. Р. 137.

[71] Neff, Robert. Letters from Joseon. P. 281–284.

[72] Пак Б.Б. К.И. Вебер и Корея. С. 177–179.

[73] Там же.

Еще одна интересная деталь. Поиски королевы и убийства потенциально похожих на нее дам обычно связывают с тем, что королева так сильно пользовалась косметикой, что опознать ее без грима было маловероятно (Neff, Robert. Letters from Joseon. P. 105). Однако существует версия, что на самом деле японские солдаты знали, где покои королевы, поэтому сразу нашли ее, вывели из дворца, зарубили и сожгли тело. Эта неофициальная версия стала известна весной 2005 г., когда Сеул посетила небольшая делегация японцев, потомков солдат, участвовавших в нападении на королевский дворец и убийстве королевы. Они принесли извинения корейцам и рассказали эти подробности. В том же 2005 г. была найдена картина, на которой изображен момент аудиенции, данной королевской четой японцам. На этой картине изображена круглолицая в возрасте королева, которая что-то довольно энергично объясняет. Эта королева совсем не похожа на ту, чей «канонический портрет», изображающий молодую худощавую красивую женщину, публиковался в разных научных изданиях. При этом картину делал хороший рисовальщик, по-видимому, присутствовавший при этой беседе. Спутать женщину, изображенную на картине, с любой другой женщиной во дворце было невозможно.

[74] Тихонов В.М., Кан Мангиль. История Кореи. Т. I. М., 2011. С. 446.

[75] Имеется в виду Хон Ге Хун.

[76] Пак Б.Б. Российский дипломат К.И. Вебер и Корея. С. 178.

[77] Neff, Robert. Letters from Joseon. P. 62–63.

[78] Россия и Япония на заре ХХ столетия. Аналитические материалы отечественной военной ориенталистики. М., 1994. С. 213.

[79] «После того как Александр и Драга упали, убийцы продолжали стрелять в них и рубить их трупы саблями: они поразили Короля шестью выстрелами из револьвера и 40 ударами сабли, а Королеву 63 ударами сабли и двумя револьверными пулями. Королева почти вся была изрублена, грудь отрезана, живот вскрыт, щеки, руки тоже порезаны, особенно велики разрезы между пальцев, — вероятно, Королева схватилась руками за саблю, когда ее убивали, что, по-видимому, опровергает мнение докторов, что она была убита сразу. Кроме того, тело ее было покрыто многочисленными кровоподтеками от ударов каблуками топтавших ее офицеров. О других надругательствах над трупом Драги… я предпочитаю не говорить, до такой степени они чудовищны и омерзительны. Когда убийцы натешились вдоволь над беззащитными трупами, они выбросили их через окно в дворцовый сад, причем труп Драги был совершенно обнажен». См.: Рожинцев А. Сербская трагедия [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://rusk.ru/st.php?idar=102028 (дата обращения: 10.11.2015). (Автор приведенной цитаты — русский дипломат и историк В.А. Теплов. — Ред.)

[80] Ким Рёхо. О трагической гибели королевы Мин Мёнсон (новая версия) // Корея и Россия. Традиции и современность. М., 2002. С. 112–130.

[81] История Кореи (Новое прочтение). Под ред. А.В. Торкунова. М.: Московский государственный институт международных отношений (Университет); Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2003. С. 242.

[82] История Кореи (Новое прочтение). Под ред. А.В. Торкунова. М.: Московский государственный институт международных отношений (Университет); Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2003. С. 242.

[83] Пак Б.Б. К.И. Вебер и Корея. С. 182.

[84] Там же. С. 184–185; Указ короля, опубликованный без его подписи 28 сентября (10 октября) 1895 г. // АВПРИ. Фонд «Японский стол». Опись 493. 1895 г. Дело 6. Лист 96.

[85] “But the Queen did not give up her Muckedness, but with her party aided a crowd of low fellows to rise up about Us and so managed as to prevent the Ministers of State from consulting Us. Moreover, they have forged Our signature (выделено мной. — К.А.) to a decree to disband Our loyal soldiers, thereby instigating and raising a disturbance, and when it occurred she escaped as in the ImO year”. Любопытно, что факт использования печати королевой подтверждают некоторые авторы из числа ее апологетов. См.: Bishop Isabella Bird. Korea and her neighbors. Р. 275.

[86] Neff, Robert. Letters from Joseon. P. 297–298.

[87] Корея глазами россиян (1895–1945). С. 14–22.

[88] Пак Б.Б. К.И. Вебер и Корея. С. 204–205.

[89] Пак Б.Д. Россия и Корея. С. 225.

[90] История Кореи (с древнейших времен до наших дней). Т. I. М., 1974. С. 364.

[91] Bishop Isabella Bird. Korea and her neighbors. Р. 277–278.

[92] Пак Б.Д. Россия и Корея. С. 229; Hulbert, Homer B. The history of Korea. Vol. 2. P. 289.

[93] Пак Б.Б. К.И. Вебер и Корея. С. 233.

[94] Hulbert, Homer B. The history of Korea. Vol. 2. P. 300.

[95] Neff, Robert. The Passing of Korea. P. 145.

[96] Ibid. Р. 149.

***

Источник: «Вестник российского корееведения» №7, 2015

Мы в Telegram

Ссылки по теме:

• Татьяна Симбирцева. Убийство во дворце Кёнбоккун
• Королева Мин (1851-1895): путь к власти (биографический очерк по книге Ц. Фусако «Убийство королевы Мин»)
• К. Асмолов. История Кореи. Глава восьмая, в которой королеву Мин наконец убивают, а аудитория пытается разобраться в подоплеке истории
• Убийство королевы Мин (1895-1897 гг.). Подборка документов